Глава 32. Забери мои крылья

Москва

— Вещей у неё нет, — сказала остановившаяся возле постели медсестра санитарке и, подтолкнув кресло-каталку, обратилась уже к Алине: — Сейчас я помогу тебе пересесть. Поедешь в другую палату.

— В другую? — слабым голосом переспросила она и, опираясь на здоровую руку, приподнялась.

Медсестра придержала её и помогла спустить ноги. Действие обезболивающих постепенно ослабевало. Голова была тяжёлой, к горлу подкатывала тошнота. Рёбра так и вовсе, казалось, вспороли бок и теперь торчали наружу, хотя на самом деле были просто сломаны. Так же, как и правая рука.

Спрашивать, куда её везут, Алина не стала. За прошедший день она побывала в таком множестве кабинетов, что потеряла им счёт. Хотелось лишь одного — чтобы её оставили наконец в покое. От каждого движения было больно, а от мыслей… От мыслей на глаза постоянно наворачивались слёзы. Но плакать она себе запрещала. Во-первых, от этого становилось ещё хуже, а во-вторых, вокруг было столько народу, что кто-нибудь неизбежно поинтересовался бы, что случилось. А рассказывать… Нет.

Несколько часов назад её перевели из отделения интенсивной терапии в обычную шестиместную палату. Почти все койки были заняты — свободными оставались две — та, где было постелено для неё и ещё одна — у самой двери. На заинтересованные взгляды новоиспечённых соседок внимания она не обратила. Хотелось лишь одного — спокойствия. Но куда там! Капельница, разговор с врачом, очередной рентген…

Пересев на каталку, Алина тяжело выдохнула. Больно. Медсестра поправила поддерживающую руку повязку и, убедившись, что всё в порядке, осторожно покатила коляску к двери.

— На ночь сделаем тебе укол, — сказала она, везя Алину по больничному коридору в самый конец крыла. — Станет полегче.

— Спасибо, — вяло отозвалась Алина.

Гул работающего в зоне отдыха телевизора постепенно отдалялся. Тишина. Как же ей хотелось этой тишины. Выключить свет, накрыться одеялом и упасть в пропасть, что разверзлась у неё внутри. Вместо души — лохмотья, вместо сердца — кровоточащий комок. Если бы он хоть немножко её любил…

Палата оказалась совсем маленькая и, к тому же, одноместная. В крохотном холле находилась ещё одна дверь, ведущая в отдельный санузел.

— Думаю, здесь тебе будет удобно. — Медсестра помогла Алине пересесть с коляски на застеленную свежим бельём постель. — Ложись, чуть позже я приду сделать тебе обезболивающее.

Прежде в больницах Алина не лежала. Только в самом детстве с мамой, но этого она почти не помнила. И всё-таки подобные перемены показались ей странными. Одноместная палата… И с чего ей подобные почести? Чувствовала бы она себя хоть чуточку лучше — обязательно спросила бы об этом. Впрочем, какая разница, где лежать? Разве что ночью, когда все от неё наконец отстанут, можно будет немного поплакать. Вспомнить его руки, его губы, глаза. Господи… Пытаясь скрыть подступившие слёзы, Алина отвернулась к стене.

— Отдыхай, — тихо произнесла медсестра, укрывая её одеялом.

Девочку ей было искренне жаль — совсем молоденькая. Должно быть, испугалась сильно. Благо, что легко отделалась. Рёбра срастутся, рука тоже заживёт, синяки и вовсе сойдут через пару недель. Только глаза совсем грустные…

Не прошло и пяти минут, как дверь палаты снова отворилась. Мысленно Алинка послала вошедшего ко всем чертям. Ну кому что снова понадобилось?! Ушедшая медсестра пообещала укол, но позже.

Однако этот «кто-то» медлил. Ни шороха, ни звука, только что-то отдалённое — из глубины коридора. Значит, дверь по-прежнему открыта. Поддавшись странному волнению, она приподнялась на локте и глянула в сторону двери. Серая водолазка под горло, тёмно-синие джинсы… Её обдало жаром, потом холодом. Горло сжалось так, что она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Слёзы, всё это время стоящие возле, навернулись на глаза крупными горячими каплями. Он смотрел на неё. Пристально. И в глубине его чёрных зрачков было что-то такое… Большее, чем бездна, большее, чем огонь. Тьма. Она окутала её, обернула странной дымкой. Мягкой и тёплой, похожей на бархат. Он… Алина всхлипнула. Громко и истерично. Стёрла слёзы и попыталась взять себя в руки, но вместо того, чтобы успокоиться, вновь всхлипнула. Соль на губах… Слеза, скатившись по щеке, капнула на голую коленку. Одежды у неё не было, и ей дали какой-то халат. Тонкий и старый, хоть и чистый. Бабский халат в отвратительный цветочек размеров на пять больше, чем ей был нужен.

Внутри у Яна все сжалось. Не вынесет он, если она плакать будет… У самого комок в горле, а ещё эта рука её с наложенной лангеткой — будто сломанное крыло маленькой птички. Маленького ангела…

— Ты что ревёшь? — сдавленно спросил он, приближаясь к постели.

Подбородок у неё дрожал, волосы были совсем спутанными. Никто и не подумал заплести их в косу, чтобы не мешались. Есть ли у неё расчёска? Он бы помог ей расчесаться, а потом… Чёрт, он же понятия не имеет, как заплетать волосы в косу! У Насти были совсем короткие… Да и не расчёсывал он никогда Настю. Но это не важно… Ян подвинул к постели круглый табурет и, присев, повторил совсем тихо:

— Почему ты ревёшь, Алина.

Она странно, сдавленно пискнула. Подбородок задрожал сильнее. Выдохнула и коснулась его руки. Яна тряхнуло. Едва ощутимое касание прохладных пальцев, а внутри словно взрыв. Перехватил её руку, сжал пальчики. Холодные. Ей ведь тоже было холодно…

— Я думала, что никогда тебя больше не увижу, — снова всхлипнув, наконец отозвалась Алина. Слёзы текли по лицу и капали на одеяло, на уродливые цветы халата, но вытереть их она не могла. Потому что Ян держал её руку, а забрать у него свою руку было бы равносильно смерти. Умирать она не хотела. Там, на дороге, взлетая в небо, она вдруг поняла, как сильно хочет жить. Она столько всего не сделала… Не закончила школу, не научилась готовить ненавистную печёнку, не побывала в Тоскане. И не сказала Яну, что не хотела, что все её грубые слова про Настю ничего не стоят, и что она вовсе так не думает. Она столько всего не сделала…

Он сдавил её пальцы крепче. Лишь на миг, потому что побоялся причинить боль. Губы его сжались, превратились в тонкую полоску.

— Я тебе не врала, — дрожащим голосом быстро заговорила Алина. — Я правда думала, что беременна. Поначалу ничего не замечала, а потом поняла, что месячных нет…

— Прекрати плакать. — Ян прикрыл её голую ногу. Мельком заметил ссадину на коленке, синяк. Что на ней за убогая тряпка?! Почему он не догадался привезти хоть какие-то вещи?! Ей ведь даже переодеться не во что…

— Алина, не реви, — в который раз повторил он.

— Не могу. — Алина всё же высвободила руку и стёрла слёзы. Опять коснулась его, но пальцы её он больше не сжал — только погладил — ласково, будто бы маленького, ещё не открывшего глаза котёнка. — Прости меня, Ян, — прошептала она так искренне, что у него снова скрутило внутренности. — Прости, пожалуйста. Я не хотела так… Не хотела всего этого.

— Я тоже. — Он всё-таки стиснул её ладонь. — Думал, ты вернёшься…

— Ты хотел, чтобы я вернулась? — Слова его, вместо того, чтобы успокоить её, всколыхнули что-то непонятное. Слёзы, и так не переставая катящиеся из глаз маленькими хрусталиками, побежали пуще прежнего. Алина шмыгнула носом и жалобно заскулила. Потянулась к нему.

— Тихо. — Ян пересел на постель и обнял её. Очень аккуратно, чтобы не сделать больно. Закрыл глаза и вдохнул запах её волос. Тепло. Кажется, ему снова тепло. — Господи, Алина… — проговорил он в сердцах с досадой, — когда же ты научишься следить за своим языком?! Ну нельзя же так…

— Прости меня, — повторила она, прижимаясь к нему.

Он погладил её по голове. Пальцами распутал сбившуюся прядку. Дыхание её, неровное, тёплое, щекотало его скулу, мочку уха, шею. Влажная прохладная щека…

— Мне ты нужен, Ян, — приподняв голову, снова заговорила Алина сбивчиво, горячо. — Ты… Не тот, кто кусок хлеба предложит. Я тебя люблю. Именно тебя. Ты отвратительный домостроевец. — Она громко хлюпнула носом, — но я всё равно тебя люблю. Только тебя. Тебя…

Ян невесело хмыкнул. В любви ему признаётся, а сама… Да к чертям всё! Пусть хоть кем считает, главное, что есть это мгновение. Главное, и в будущем тоже что-то есть. Лёд, что сковывал его сердце, таял так быстро, что его это отчасти пугало. Весенняя капель. Алина… Они пережили эту зиму.

Отстранив её от себя, Ян достал из кармана джинсов связку ключей. Дотянулся и положил на тумбочку. Тумбочка была совершенно пустая, и связка эта выглядела на ней немного гротескно. Посмотрел Алине в глаза. Она молчала. Просто смотрела на него — точно так же, как смотрел он. Спрашивала? Он вытащил из кармана ещё одну связку и положил рядом. Алина сразу узнала её. Эту связку она видела много-много раз. Так много, что и не сосчитать. Два ключа — один длиннее, второй — короче и ещё один — от почтового ящика. Брелок — белое пёрышко, заключённое в маленькую прозрачную капсулу. Запасной ключ от квартиры в Архангельске…

Что это значит? Она не понимала его. Два ключа… Он предлагает ей выбор? Или навсегда отказывается от неё? Внутри поднялась такая паника, что её начало сильно мутить. Руки стали совсем слабыми. Едва дыша, она резко вскинула голову и впилась взглядом в лицо Яна.

— С твоей мачехой произошёл несчастный случай, — совершенно бесстрастно ответил он, словно бы зачитывал нечто скучное и не слишком важное. — Её сын от прав на свою долю отказался.

— Это ты? — Голос у неё дрожал.

— Несчастный случай, — повторил Ян, твёрдо глядя ей прямо в душу.

Она поняла. Но всё это было не важно. Абсолютно всё. Важно лишь одно — он сейчас рядом. И взгляд его важен — уверенный, пробирающийся в неё. Взгляд, говорящий больше, чем слова. Кажется, она всё-таки не безразлична ему. Совсем.

И его ладонь на её пальцах… Но к чему эти две связки? Боже, у неё сейчас голова взорвётся…

— Я сложный человек, Алина, — теперь уже заговорил Ян. — Тебе не будет со мной просто. Недостатков у меня, возможно, куда больше, чем достоинств. Хорошо подумай, нужно ли тебе это. Пойми, другим я не стану. Мне тридцать шесть, а тебе всего восемнадцать.

— И что ты хочешь этим сказать? — Алина снова утёрла слёзы. Голова разболелась ещё сильнее. — Что мне лучше будет без тебя?

Она смотрела на него открыто, дерзко, упрямо.

— Просто пойми, что я не изменюсь, — спокойно повторил Ян. — Не придумывай себе того, чего не будет. Я не хочу, чтобы через год или два ты разочаровалась.

— А кто тебе сказал, что я хочу, чтобы ты менялся? — всё так же глядя на него, спросила Алина. — Единственное, чего я хочу, так это чтобы изменилось твоё отношение ко мне. Я хочу знать, что всё не просто так, что я хоть что-то для тебя значу.

— Ты значишь для меня куда больше, чем можешь себе представить.

Алина едва не спросила, значит ли она для него столько же, сколько значила Настя, но вовремя прикусила язык. Вот такие вопросы точно задавать не стоит. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. Да, не стоит. Хватит. Она ведь не Настя. А если он сравнивать будет…

— Чтобы ты ни решила, я помогу тебе, — продолжил Ян. — С поступлением в институт, с работой, если захочешь. Не беспокойся об этом.

Он говорил так отстранённо, что ей вдруг захотелось ударить его. Так сильно, как никогда прежде! Она даже руку отняла. Рассержено посмотрела на него и ответила:

— Если ты хочешь от меня избавиться, так и скажи. И не надо всего этого тут!..

— Знаешь… — уголок его рта внезапно дёрнулся в усмешке. — Ты даже когда злишься на ангела похожа.

От неожиданности Алина замерла. Сидела, раскрыв глаза, и просто смотрела на него. Как же давно никто не говорил ей, что она похожа на ангела… Как же давно… Глаза резко защипало, в носу стало щекотно.

— Тогда никогда не отпускай меня. Забери мои крылья, чтобы я от тебя никогда не улетела, — прошептала она. — Никогда-никогда.

— Ты в каком романе это нашла? — Ян, мягко улыбнувшись, дотронулся до её лица, стёр пальцем покатившуюся слезинку. Всхлипнув, Алина прильнула к его руке щекой. Потёрлась, закрыла глаза. Слёзы, было унявшиеся, потекли с новой силой. Ей было неловко за них, но она чувствовала — это ей неподвластно.

— Просто не отпускай меня. — Она поцеловала его пальцы. Один за другим.

Горячая капля упала на его ладонь. Слёзы ангела. Его персонального ангела. Его сердце, его искупление, его спасение.7d423c

— Алина, — позвал Ян, и она устремила на него взгляд. Зелёные глаза были влажными, как и реснички. — Ты хотела знать, что я чувствую?

Она продолжала смотреть. Молча. Только слеза, непослушная, скатилась из уголка глаза и оставила на щеке влажный след.

— Я тебя люблю, — проговорил Ян просто, без какого-либо особого выражения, но именно поэтому она поверила ему. С первого раза. Да и как было не поверить — это она врёт на каждом шагу, а он…

Прижав здоровую руку к лицу, Алина заплакала. Почти беззвучно, и сама не зная, от облегчения ли, от захлестнувших ли её чувств или от чего ещё. Нужно было что-то ему ответить, но она не могла. Только всхлипы с губ, только слёзы, только гулкие удары сердца в каждой клетке тела.

— Так, это что такое? — зашедший в палату доктор перевёл взгляд с ревущей Алины на Яна и с укором проговорил: — Ян Валентинович, я же сказал, что ей категорически нельзя сейчас нервничать.

— Я не нервничаю, — вытирая запястьем не унимающиеся слёзы, выдавила Алина и хлюпнула носом. Слизала соль с губ. Но вопреки её словам, капельки продолжали катиться из глаз. Чистые, маленькие…

— Всё, Ян Валентинович, — требовательно произнёс врач, подходя к кровати, и взглядом указал на дверь. — У неё сотрясение. Это чревато последствиями.

Ян нехотя встал.

— Простите, Альберт Иванович, — протянул он врачу руку, и тот пожал её. — Я помню, что Вы говорили.

Альберт кивнул. Ян же, склонившись к Алине, коснулся губами её макушки. Она удержала его за руку, сжала пальцы. Сама не знала, чего хочет этим сказать, но боялась отпускать его. Если он уйдёт… Она понятия не имела, что тогда будет, но вдруг стало страшно.

— Я завтра утром приеду, — пообещал Ян и сжал её пальчики в ответ. — Сейчас тебе нужно отдохнуть. Если всё будет хорошо, дня через три заберу тебя отсюда.

Целых три дня… Алина знала — спорить бесполезно. Шмыгнула и потихоньку кивнула. Три дня… Через три дня она будет с ним. Три дня, разве это много? Совсем нет. Тем более теперь, когда каждая минута уже не кажется бесконечностью, когда впереди есть нечто большее, чем «никогда».

Алина уже засыпала, когда дверь в палату в очередной раз открылась. Сделанное полчаса назад обезболивающее подействовало, и рёбра болели не так сильно. Только голова была по-прежнему тяжёлой, но тут она сама виновата. Наревелась… Ей даже успокоительное вкололи. Она не спорила — чувствовала, что так и правда будет лучше.

Обернулась на шум. Вопреки здравому смыслу она всё ещё надеялась, что Ян вернётся. Она могла бы подвинуться, чтобы он лёг вместе с ней. А сломанная рука и рёбра… Это ничего страшного, если он будет рядом. Но в комнату вошёл не Ян — дежурная медсестра, та самая, что приходила к ней совсем недавно делать укол. В комнате было темно, лишь тусклый свет лился из коридора, но Алина узнала её по голосу.

— Ты ещё не спишь? — спросила она.

Алина мотнула головой, и движение это отдалось в висках болью. Вспомнив, что стоящая на пороге женщина видит её, должно быть, ещё хуже, чем видит ту она сама, Алина нашарила на стене выключатель и включила висящий над постелью ночник.

В руках у медсестры был букет белых роз. Огромный букет, раза в три больше, чем Ян присылал ей на восьмое марта. Поначалу она даже подумала, что это ей привиделось. Может быть, от сотрясения у нее в голове что-то не так или препараты странно подействовали. Она присмотрелась. Медсестра, подойдя ближе, положила букет на постель, прямо ей на колени.

— Тут ещё записка, — сказала она и показала на привязанную к одной из роз открытку. — Сможешь сама прочитать?

— Да, — растерянно ответила Алина, но отвязывать открытку не спешила, несмотря на то, что у неё разве что руки не задрожали от нетерпения.

Аромат роз мигом наполнил всю палату. Мягкий, нежный, окутывающий теплом. Букет лежал на коленях приятной тяжестью, длинные стебли с необрезанными шипами, перевязанные бледно-голубой лентой.

— Я принесу вазу, — улыбнулась медсестра и вышла.

Алина потянула за бантик, и тот, легко поддавшись, развязался. Открытка оказалась у неё в руке.

Всего одна строчка, выведенная чётким мужским почерком. Прочитав её, Алина вновь заплакала. «Я буду бережно хранить твои крылья». Несмотря на катящиеся по щекам слёзы, на губах её играла улыбка. Он пообещал. А если пообещал, значит, своё обещание сдержит. Ведь ложь — это паутина, и она точно знала, что опутывать их ею он не станет.

На город опустилась ночь, больничные коридоры обволокла тишина. Ян прошёл мимо пустующего сестринского поста вперёд по коридору, до самого конца. Тихонько открыл дверь и ступил в окутанную мраком палату. Тумбочка, шкаф, кресло… Он видел лишь очертания предметов, но этого ему было достаточно. На улице раздался звук сирены скорой помощи, в стекле отразились всполохи мигалки. Ян закрыл дверь и бесшумно подошёл к стоящему в дальнем углу палаты креслу. В комнате пахло розами. Кажется, ей нравятся розы. Розы… Пожалуй, это всё, что он знает о романтике. Понимает ли она это? Понимает ли, что он вовсе не герой, а самый обычный мужик с грязным прошлым? Похоже на то. Что же… Если ей нужна романтика, он постарается. Записка эта… Ян не думал, что писать — слова будто бы сами пришли вместе с осознанием, что Алине это нужно.

Всполохи мелькнули ещё раз, высветив силуэт лежащей на постели девушки. Ян опустился в кресло и, достав из кармана крохотную фигурку ангела, зажал в руке. Устремил взгляд сквозь темноту в сторону кровати. Алина тихо вздохнула во сне и пошевелилась. Он откинулся на спинку кресла. Разве может он оставить её?

«Ваша девочка родилась в рубашке», — сказал ему врач, когда он приехал в больницу. — «Травм много, но все они несерьёзные. Поверьте, я повидал всякого за свою практику. Ей повезло. Словно её ангел-хранитель сберёг».

Он ничего на это не сказал. Возможно, и сберёг. Ангел сберёг ангела. Ему понравилось, как прозвучало это «вашу девочку». Да, его девочку. Её сберёг ангел. А теперь будет беречь он. И в эту ночь, и во все последующие за ней. Каждую ночь и каждый день. Всю свою жизнь.