Глава 9. Слезы

Москва

Перед сном Ян снова осмотрел тело Алины и обработал некоторые повреждения. Она сидела молча, стараясь абстрагироваться от его присутствия и прикосновений. Он четко дал понять, что она его не привлекает, и Алина не собиралась больше унижаться. Несмотря на ситуацию, в которой она находилась, чувство собственного достоинства не покинуло её.

Ян же, дотрагиваясь до нежной девичьей кожи, ощущая под пальцами её тепло и едва заметную дрожь, понял, что прикосновения к этой девчонке ему приятны, что он бы не отказался ласкать её более откровенно и страстно. Он признался себе в том, что хотел бы попробовать эту малышку в постели, провести с ней ночь, не обременяя при этом себя никакими обязательствами. Постоянные отношения не для него. А вот с этой можно было бы не заботиться о том, что после. Пока она живет в его квартире, она будет исполнять все его желания… И все же что-то тормозило его.

— Одевайся, — подал он ей майку, и Алина тут же натянула её на себя, скрывая холмики едва оформившейся груди. — Сейчас принесу сироп. Может, кашель станет немного мягче.

— Спасибо, — в который раз за вечер поблагодарила Ерёмина и улыбнулась. — Ян. — Она прикусила губу, — я хотела спросить…

— Что? — посмотрел он на Алину, хмуря брови.

— А у тебя сигарет случайно нет? — непроизвольно облизнула пересохшие губы.

— Случайно, — нет. — Харитонов резко откинул край одеяла, взглядом указывая Алине ложиться. — А не случайно, — в коридоре на тумбочке пачка.

— Спасибо! — Алина подалась было к Яну, чтобы обнять его, но его холодный, цепкий, прямой взгляд мигом охладил её пыл. — Спасибо, — едва слышно повторила она и улеглась в постель.

— Но учти, это первая и последняя.

На следующий день Алина проснулась от того, что кто-то настойчиво стаскивал с неё одеяло, которое она крепко удерживала даже во сне. Приподняв веки и уже собираясь послать по известному адресу любого, кто посмел нарушить её покой, она наткнулась на внимательный взгляд холодных синих глаз, и спесь её быстро исчезла, уступив место смущению.

— Доброе утро. Врач пришел, — холодно сообщил Ян. — У тебя есть десять минут, умойся и приведи себя в порядок, — усмехнувшись, он глянул на неё, как на мелкую букашку.

Алина машинально пригладила спутанные волосы и потерла глаза, подавив зевок. Она стащила себя с постели и, преодолевая ломоту во всём теле, побрела в ванную.

Конечно же, о десяти минутах и говорить не следовало. После такого пробуждения Алина просто из вредности не могла позволить себе уложиться в отведенное ей время и, как порядочная женщина, задержалась ещё на десять. Правда уже через секунду после выхода из ванной она об этом пожалела. Ян не орал, не грозился расправой, нет. Он просто глянул на неё так, что мурашки не заставили себя ждать, и захотелось втянуть голову в плечи. Затем схватил за локоть и отвёл в комнату, где её ожидал мужчина лет тридцати пяти — Игорь Викторович.

Врач осмотрел порезы и ссадины на теле, послушал её дыхание, взглянул на горло, задал кое-какие вопросы и в конце взял два анализа крови: один из пальца, второй из вены. На этом, собственно, мучения Алины закончились.

Игорь Викторович вернулся к Яну и долго ему что-то объяснял. Алина старалась уловить хотя бы суть разговора, но сделать этого не получилось и оставалось лишь дожидаться, когда Ян решит посвятить её в тайны её же осмотра… Если вообще сочтет это нужным.

В итоге сон снова сморил её, а когда Алина проснулась, в квартире было тихо. Ни Яна, ни его друга дома не оказалось.

В отличие от вчерашнего дня, на плите стояла кастрюлька с овсяной кашей, и Алина, не испытывая угрызений совести, с удовольствием поглотила всё до ложки. Вымыла посуду… Хоть Харитонов и предупредил её, что в доме есть посудомоечная машина, она не спешила ею пользоваться, прежде всего потому, что не умела и очень боялась сломать. Поэтому, перемыв посуду в ручную, она снова отправилась отдыхать.

Лёжа на кровати, она вспоминала свое детство. В шесть, когда она болела, и мама держала её в постели, не позволяла гулять и есть мороженое, она считала себя самой несчастной, а сейчас всё бы отдала, лишь бы вернуться в то время. Как бы она хотела сейчас прижаться к маме и уснуть в её руках, укутанная нежностью, теплом и заботой. Только этого уже никогда не будет. Больше никогда. Никогда.

Алина вдумалась в весь смысл этого короткого и поистине страшного слова. Каждая буква острым ядовитым шипом вонзалась в сердце, оставляя за собой рваную, гноящуюся рану, разливая по венам разочарование и скорбь. Каждый звук наполнял сознание безысходностью и пустотой, замедляя дыхание, и заставлял, словно подвергая вечным пыткам, ласкать в памяти обломки прошлого. Всё, что осталось от близких, — это память, которую она хранит, и надгробные плиты на кладбище. Можно лишь приходить к этим плитам и гладить холодный мрамор, кататься червём, захлёбываясь разрушенными надеждами, пачкая лицо и руки кладбищенской грязью.

Только это ничего и никогда уже не изменит. Можно сколько угодно просить и умолять всех богов вернуть тебе тех, кто ушел, только они не услышат и не поймут. Больше ничего. Нет больше смеха, нет больше их улыбок, нежных взглядов. Нет больше тепла и слов. Она никогда больше не услышит звука их голосов. Больше никогда глаза матери не поменяют своего выражения и оттенка, больше никогда отец наигранно строго не отчитает её за непослушание… Никогда. Никогда. Никогда. От этого слова хотелось выть и лезть на стену, хотелось драть волосы и впиваться ногтями в кожу, лишь бы хоть немного заглушить ту боль, что причиняет смерть близких, ту боль, что навсегда поселяется внутри и никогда уже оттуда не уходит, лишь немного притупляется с годами, когда появляется осознание безысходности.

Для Алины не имело значения, увиделась бы она с родителями или нет, если бы они были живы. Пусть они даже никогда бы больше не встретились, пусть жили бы в разных странах, на разных континентах, на разных планетах, да хоть в разных галактиках, в конце концов, лишь бы они были живы, лишь бы они дышали. И она прекрасно понимала тех, кто искусственно поддерживает годами жизнь любимых, находящихся в коме. Если бы у неё была возможность хоть как-то держать родителей и бабушку с дедушкой на этой земле, она бы ею непременно воспользовалась. Было бы плевать, что её не услышат, не увидят, с ней не заговорят, было бы безразлично, что жизнь в человеке держится лишь благодаря медицинским приборам и дорогим препаратам, было бы всё равно, где брать на это деньги. Она бы грабила, не важно кого и как часто, продавала себя, выполняя самые омерзительные и извращенные прихоти моральных уродов и безнравственных толстосумов, обманывала, рискуя и терпя проклятья, если бы потребовалось, то убивала бы, убивала бы без жалости и сомнений, лишь бы её родители были с ней, лишь бы она имела возможность просто держать их за руку и говорить, что любит, лишь бы они не гнили в сырой земле. Возможно, это было бы эгоистично по отношению к ним, но она бы не смогла отпустить их.

И пусть бы она потом вечно горела в Аду, но она бы осознанно пошла на это, имей хоть малейшую возможность что-то изменить. Но такой возможности нет. У неё и здесь нет выбора.

Алина повернулась на бок и прижала к себе руки. Из груди вырывались всхлипы, и она уже не могла сдержать рвущихся на волю слёз. Вначале тихо, а потом всё громче и громче… Сжалась и, подтянув ноги, судорожно зарыдала. Закусила кожу на руке, чтобы хоть немного отрезвить себя физической болью, но даже привкус крови во рту не помог совладать со слезами. Перевернулась на живот и уткнулась в подушку, глуша собственные стоны и всхлипы. Тело билось в судороге, а скрывать боль больше не было смысла. Она одна и имеет право поделиться своим горем с пустотой.

Ян вошел в квартиру и сразу услышал плач, доносившийся из гостевой комнаты. Нахмурился. Не хватало ему только бабских истерик.

Несмотря на полное отсутствие желания утирать сопли этой девчонке, он снял верхнюю одежду, ботинки и быстро направился туда, откуда слышались звуки. Однако представшая взору картина заставила его остановиться на пороге спальни. Алина лежала на боку, вся постель была скомкана, а сама она громко плакала, то всхлипывая, то подвывая, то поскуливая как жалкая собачонка. На руке кровь, мокрые всклокоченные волосы прилипли к лицу, губы искусаны, глаза опухли… Она не отреагировала на его появление, попросту не заметила его. Казалось, что она сейчас вообще не здесь, что всё её сознание находится где-то далеко.

- Алина… — Харитонов все же приблизился к постели, склонился и осторожно дотронулся до её плеча. Она дёрнулась и сжалась в комок. — Что случилось? — присел он на корточки, всматриваясь в заплаканное лицо. — Тебя кто-то обидел?

Один из глупейших вопросов, заданных Яном за всю жизнь. Кто мог обидеть её в запертой квартире? Алина едва заметно покачала головой.

- Тогда что? — неожиданно ласково убрал мокрые прядки волос с её лица.

- Я хочу побыть одна, — прохрипела Ерёмина. — Пожалуйста. Прошу тебя.

- Хорошо, — ответил Ян, понимая, что сейчас она не в том состоянии, чтобы спорить с ней. — Понадобится что-то — зови.

Когда Ян прикрыл за собой дверь, Алина опустила тяжелые веки и ещё несколько минут судорожно глотала слёзы, а потом отключилась.

Через полчаса Харитонов снова заглянул в спальню. Вначале, увидев, что Алина не двигается, а глаза её закрыты, насторожился, но, подойдя ближе, понял, что она просто спит. Прикрыл одеялом. Несколько минут стоял и смотрел на неё. Она была красивой. Очень красивой, и почему-то он понял это отчётливо именно сейчас. Вздохнув во сне, Алина прикрыла аккуратный носик ладонью, и Ян не сдержал улыбку. Она напоминала ему щенка. Маленького, грязного, выброшенного на улицу щенка. Этот щенок пытается защищаться, кусается, рычит, хватает за руки, но глаза его полны горечи и печали. И когда никто не видит, он скулит, воет от боли.

Сам себя не понимая, Ян вздохнул и осторожно погладил Алину по голове. Затем взял в ладони её окровавленную руку и стал внимательно рассматривать. След от укуса, растревоженный, открывшийся порез. Ему было жаль её, а ещё… При взгляде на неё в нем просыпались давно казалось бы забытые чувства, напоминающие ему о прошлом.