Глава 22

Он гнал на огромной скорости, не разбирая дороги и напрочь игнорируя сигналы недовольных водителей. В голове не было ни одной связной мысли. Дима так и не смог объяснить самому себе бездумный порыв. Перед глазами все еще стоял пятилетний малыш, облаченный в красную курточку и черные джинсы. На голове его лохматились светлые, торчащие в стороны волосы. Большие голубые глаза теперь надолго отпечатаются в памяти Громова.

Его сын.

Спустя минут пятнадцать езды, когда картина перед глазами начала расплываться, а в уголках их скопились скупые мужские слезы, Громов съехал с дороги, и, включив «аварийку», остановился у обочины. Ничего не случится, если он немного постоит, придет в себя. Иначе, чего доброго, разобьется к чертовой матери.

Знакомство с сыном, пусть даже столь короткое и отчасти нелепое, произвело на мужчину неизгладимое впечатление. Малыш ведь даже не испугался, сам проявил инициативу, пошел навстречу. В глазах ребенка не было ни тени страха, один лишь интерес поблескивал в обращенном на Громова внимательном взгляде.

И как же сильно хотелось остаться, как не хотелось садиться в пропахший табаком салон автомобиля. Одному богу известно, каких титанических усилий Громову стоило сесть за руль и тронуться с места.

Сын. У него есть сын.

Казалось, только теперь, после встречи с Мишей, Дима в полной мере осознал, как ловко посмеялась над ним судьба.

Любимая женщина, женщина, которую он готов был носить на руках, женщина, которую он боготворил, считая дни до наступления момента, когда он, наконец, сможет открыто объявить о своих намерениях, теперь воспитывает его ребенка и всем сердцем ненавидит самого Громова.

А она ненавидит.

Он ощущал эту ненависть всем своим существом. Она отчетливо читалась в каждом движении Деминой, в ее взгляде, в легкой, кривоватой усмешке. Каждое слово Юли сквозило этой самой ненавистью. Ей не нужно было кричать, не нужно было бросаться обвинениями, нет, простого, ничем не примечательного, равнодушного тона было более, чем достаточно. Именно это било сильнее всего, выворачивало душу наизнанку, ставило взрослого и, казалось, состоявшегося мужчину на колени.

Впрочем, так было с тех самых пор, как он понял, насколько сильно погряз. Когда весь мир и все желания сосредоточились лишь на ней одной. Когда она стала его миром.

А мальчик?

Разве мог Громов хотя бы помыслить о том, что малыш сам к нему потянется? Что вот так просто, не страшась, протянет маленькую ручку? В голове до сих пор набатом отдавалось «дядя Дима».

— Дядя…

Гром усмехнулся, сильнее сжал руки на кожаном покрытии руля. Легкие нещадно горели от каждого сделанного вдоха, словно и без того израненную грудную клетку насквозь пронзили раскаленным железом. В последний раз он испытывал нечто подобное в тот день, когда ушел из жизни Юли, оставив после себя лишь горстку бумаг.

Гром, наверное, даже врагу не пожелал бы оказаться на его месте.

Его сын, его родная кровь называет его дядей, а любимая женщина, должно быть, всем сердцем желает ему гореть в аду. Впрочем, он горел, каждый день варился в собственном котле. Каждую минуту, ровно с того момента, как пришел в себя и вернул способность связно мыслить, проживал свой кошмар наяву.

Нет, себя он не жалел. Себя он презирал. За собственную слабость, за сделанные ошибки, за боль, что причинил одной-единственной, которую любил больше собственной жизни. Ради нее он готов был бросить все.

Шумно вздохнув, Громов опустил стекло, впуская в салон свежий осенний воздух. Кислород лишь сильнее обжег легкие. Поморщившись от проникшего в машину холодного воздуха, Гром нащупал в кармане куртки пачку сигарет, достал одну и, закурив, втянул в пылающие легкие едкий, токсичный дым.

«Курение убивает» — гласила бросившаяся на глаза надпись на пачке.

Дима только криво усмехнулся и сделала еще одну затяжку.

— Убивает, — прошептал мужчина и глухо рассмеялся, — куда уж мертвее.

Смех, да и только.

Его не добила опухоль в башке, хотя должна была, но не добила. Видно, кто-то там, наверху, еще недостаточно посмеялся. Спектакль в театре абсурда под названием «жизнь» продолжается.

Из размышлений Громова выдернул раздавшийся совсем рядом, низкий, мужской голос.

— Сержант Головин, ваши документы, пожалуйста.

Тотчас же вынырнув из глубины собственных мыслей, Гром недоуменно повернул голову к окну. Снаружи, чуть согнувшись и внимательно рассматривая Громова, стоял сотрудник ГИБДД.

Вот только ментов сейчас для полного счастья не хватало.

Потянувшись к бардачку, Гром достал необходимые документы и вышел из машины.

— У вас что-то случилось? — поинтересовался сержант, переводя взгляд с документов на самого Диму. — В неположенном месте стоите, — вполне добродушно заключил парнишка.

На вид ему было не больше двадцати трех.

— Да, остановился… — начал было Гром и тут же притих, едва удержавшись на ногах.

Яркая вспышка неописуемой головной боли практически лишила его сознания. Пошатнувшись, Дима едва не рухнул на землю, но в последний момент чьи-то руки удержали его от падения.

— Мужик, ты чего? — сквозь оглушающий звон в ушах в сознание проник обеспокоенный голос сержанта. — Саня, Сань, сюда иди, помоги, — где-то далеко раздался крик.

Боль, острыми спицами вонзившаяся в мозг, разрывала на части. Перед глазами все поплыло, потемнело. Окружающие предметы потеряли свои очертания, закружились, подобно разноцветным лошадкам на старой, скрипящей карусели.

— Давай, в машину его, — все тот же голос, — мужик, эй мужик, ты держись давай…

— Может, лучше скорую?

— Да какая скорая, сколько она ехать будет, сами быстрее довезем, ключи вынь…

Гром слабо воспринимал происходящее. Чьи-то голоса резали слух, отдаваясь тупой болью в висках, сознание утопало в мороке, мысли уплывали все дальше, пространство вокруг растворялось, подобно сигаретному дыму.

Где-то вдали гудела сирена. А может, не вдали.

Гром не мог точно сказать, как далеко находится источник звука.

Тело, будто свинцом налившееся, потяжелело, отказываясь слушаться. Конечности сделались неподъемными, чужими. Пульсирующая, пронзающая до самого нутра нестерпимая боль лишь усиливалась.

Он уже не помнил, когда в последний раз его накрывал подобный приступ.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем гудящая вдали сирена внезапно притихла. Где-то неподалеку раздавались голоса. Их было три-четыре, может, больше, Дима так и не смог понять.

— Да не знаю я, на обочине стоял, сам из машины вышел, все нормально было, а потом вот…

Знакомый голос сержанта послышался рядом с ухом.

— Каталку давай…

Кажется, его куда-то везли, кто-то кричал, где-то со звоном захлопнулась дверь.

Внезапная вспышка света перед глазами отозвалась еще большей болью в голове. Видно, кто-то решил проверить рефлексы. Резкий запах медикаментов внезапно ударил в ноздри.

Только очередного визита в больницу не хватало.

Гром было сделал попытку произнести хотя бы слово, однако усилившаяся боль и подступившая к горлу тошнота вынудили его отказаться от глупой идеи.

Снова послышались голоса, чей-то раздраженный рык. Легкая, едва заметная боль, показалась комариным укусом в сравнении с той, что разрывала его голову. Снова больница, снова мерзкие иглы и противный, преследовавший его несколько лет запах, а перед глазами едва знакомое лицо, так похожее на то, что он мечтал видеть по утрам, и в то же время совершенно иное…