Глава 23

Он проснулся от чьих-то тихих всхлипов и приглушенного шепота. С трудом разлепив тяжелые после многочасового сна веки, Гром несколько раз моргнул, словно пытаясь собрать в единое целое картинку вокруг. Его взгляд устремился в белый, местами потрескавшийся больничный потолок. Диме потребовалось не меньше десяти секунд, чтобы повернуть голову в ту сторону, где находился разбудивший его источник звука.

В следующую секунду сердце его сжалось до размеров ничтожной песчинки, в груди резануло так, будто некто пронзил острым кинжалом его легкие. Напротив, рядом с кроватью сидели его родители. Мать, опустив голову на плечо отца, тихо всхлипывала. Отец поглаживал ее по голове и что-то успокаивающе шептал. Некоторое время никто из них не замечал, что Дима пришел в сознание и теперь с обливающимся кровью сердцем наблюдал за страданиями родителей, в очередной раз им доставленными.

Наконец, словно почувствовав, что за ним наблюдают, отец повернул голову и встретился взглядом с сыном. Светлые брови мужчины грозно сдвинулись к переносице, на лбу появилась глубокая морщинка. Взгляд Олега Громова казался совершенно пустым, стеклянным, что ли. Но Дима знал, что на первый взгляд так отчетливо видимое равнодушие, — вещь напускная и совершенно обманчивая. Он знал, а скорее, чувствовал, какой ураган эмоций сейчас старательно подавлял в себе отец, как сложно было ему сохранять внешнее спокойствие и хладнокровность. Матери было проще. Она женщина. Скрывать свои истинные чувства ей было не нужно. Отец же, видно, чтобы не расстраивать мать еще сильнее, со свойственной ему железобетонной силой воли держал себя в руках.

Дима было попытался разомкнуть губы, чтобы произнести хотя бы пресловутое «привет», но кожа на губах пересохла и потрескалась, а во рту чувствовалась тотальная засуха. Говорить, даже слово произнести в таком положении было отнюдь не просто. Слова застряли где-то в горле и никак не хотели проталкиваться в перед. Едва разлепив, казалось, сросшиеся губы, Дима прошелестел нечто несвязное, и, если бы отец не смотрел сейчас ему в глаза, наверняка бы даже не расслышал этот тихий скрип, сорвавшийся с уст.

Видно, внешне Дима выглядел совсем уж бледно и весьма паршиво, потому что уже в следующую секунду, отец, что-то шепнув на ухо рыдающей у него на плече матери, бережно, с каким-то особым трепетом, будто с фарфоровой куклой обращался, отстранил ее от себя и поднялся на ноги. Мать, ладонями стирая с глаз продолжающие литься из них слезы, подняла вдруг свои синие омуты на Диму, и его в очередной раз словно ядовитой стрелой пронзило.

Тем временем отец успел налить из стоявшего на тумбе графина в стоявший там же стакан немного воды и поднести его к губам Димы, чуть приподняв голову последнего над подушкой, таким образом помогая сделать несколько глотков и не захлебнуться.

Отпив немного воды, Дима, под действием прохладной и в то же время обжегшей горло жидкости, окончательно пришел в себя. Огромная, ошеломляющая волна бесконечного стыда и чувства нескончаемой вины заполонили собой каждую клеточку тела мужчины.

Он вспомнил, как относительно недавно мать точно так же лила соленые слезы у его постели, как отец, с выражением мрачной, давящей тоски на лице смотрел ему в глаза, как просили они его не закрываться, не прогонять и как приняли его решение с бесконечной болью и мукой во взгляде. И вот теперь, когда он, казалось, выбрался из болота собственной беспомощности, они вновь вынуждены встречаться с ним в стенах проклятой больницы.

Какого черта, собственно, произошло?

— Я сам, спасибо, — наконец сумел вымолвить Дима, и подняв совершенно ватную руку, потянулся к стакану.

— Я помогу, — настойчивый тон отца отбил у Димы всякое желание спорить. Он должен, должен им обоим после всей той боли, что они вынесли по его вине.

Олег тем временем поставил стакан обратно на тумбу, а после помог сыну принять полусидящее положение.

Они не задавали лишних вопросов, не сыпали обвинениями, просто ждали, пока он сам решится хоть что-нибудь сказать.

— Прости, — все что он мог выдавить из себя, глядя на мать. Глаза его в тот же миг защипали от противных, соленных слез, скопившихся в уголках.

«Прости»

Он усмехнулся сам себе. Разве же этого достаточно? Глупо, как же глупо все вышло. Сколько раз с того дня, как вернулся в родной город, Дима уговаривал себя приехать к ним. Обнять мать, поговорить с отцом, глядя тому в глаза. Уговаривал, но так и не смог. А они наверняка уже знали, конечно, они все знали.

Нет, он никогда в полной мере не искупит перед ними свою вину.

Дима никак не ожидал, что мать, внезапно приосанившись, вдруг сорвется с места и уже через мгновение окажется рядом с ним, на его постели. Что так просто, без слов, обнимет его, прижмется к груди. Мама казалась такой кнопкой, по сравнению с самим Димой и отцом. Маленькая, тоненькая, с большими синими глазами, она напоминала Диме ангелочка.

— Мам, — слова в очередной раз застряли в горле.

— Все хорошо, Дим, всё это уже не важно, слышишь, всё не важно, — тотчас же зашептала мать. — Господи, я так молилась, так просила, — она больше не плакала, только глаза ее светились ярким, ослепляющим блеском.

— Мам, — он постарался улыбнуться.

— Все уже не важно, все не важно, — повторила шепотом мать. Ее сияющая улыбка пробудила в груди Димы едва заметное, но такое приятное тепло.

— Как часто у тебя такие приступы? — в разговор вклинился отец.

Дима не смог сдержать улыбки. Отец в своем репертуаре. Все будет держать в себе, ничего не покажет. Ни капли слабости.

— Таких не было уже давно.

— Врачи ничего не нашли, никаких признаков рецидива. Будут еще обследования…

— Нет, — остановил его Дима, — не нужно больше ничего. Мне нужно домой, нужно просто отдохнуть.

— Дим…

— Нет, пап, все нормально, это все последствия… — тут он умолк, рассудив, что о встрече с сыном пока говорит не стоит.

— Дима, тебя менты с мигалкой доставили сюда после того, как ты потерял сознание посреди трассы, — возмущенно начал было отец.

— Пап, я стоял на обочине.

— А если бы ты был за рулем?

— Ну, не был же, — справедливо заметил Дима и улыбнулся.

— Дим…

— Пап, всё и правда хорошо, если вам так будет спокойнее, пусть будут обследования, но сначала я поеду домой. Мне эти больницы уже вот где, — он усмехнулся и рукой коснулся шеи.

Отец кивнул. Мать тоже молчала, только обнимала крепче.

— О мальчике ты уже знаешь, верно я понимаю? — как-то слишком спокойно поинтересовался отец. Но Дима, конечно, понимал, что все это напускное.

— Знаю, — подтвердил едва слышно.

— Твой? — спросил он зачем-то. Ответ он знал не хуже Димы, иначе бы не завел разговор.

— Ты же знаешь уже все.

— Я хочу быть уверен на сто процентов.

— Мой, — подтвердил Дима.

— Уже видел пацана? — все также показательно спокойно.

— И даже говорил, — все-таки признался Громов младший.

Брови отца, все это время находившиеся у переносицы, взметнулись вверх. Однако мужчина быстро взял себя в руки и следы прежнего удивления тотчас же исчезли с его лица.

— Недолго, — добавил Дима.

Отец только головой покачал, видно, уже сложив в ней верную картинку.

— Расскажешь, как могло так получиться, что у тебя есть сын?

— Тебе рассказать, откуда дети берутся? — чуть раздраженно произнес Дима, покосившись на отца.

— Дим, папа не то имел в виду, — вмешалась мать, явно неверно расценив реакцию Димы на слова отца.

— Я понял, — улыбнулся он матери, — да что тут рассказывать, все банально до тупости, — лицо его стало серьезным.

О да, он вспомнил. Вспомнил, когда почти потерянное сознание подкинуло ему знакомое и в то же время чужое лицо.

Проклятая бутылка коньяка на голодный желудок, непонятно откуда взявшаяся девчонка, так похожая на его Юльку, оказавшаяся рядом у барной стойки. Это был вечер того дня, когда, все-таки послушав совет друга, Дима решил посетить врача. Падение зрения и участившиеся головные боли не оставляли выбора.

А после… после был клуб, крепкий алкоголь, звенящая в ушах музыка и девчонка, не вовремя подвернувшаяся под руку. Ему нужно было спустить пар, она оказалась не против. Впервые Громов не помнил, предохранялся ли в тот вечер, но, учитывая появление на свет Миши, ответ очевиден. Все было как в тумане. Бурлящий в крови алкоголь, злость на себя и несправедливость, секс, о котором он впоследствии забудет на долгие годы…

— Дим? — напомнил о себе отец.

— Это не важно, пап, уже не важно. Его матери уже нет в живых, все остальное уже в прошлом, — он вздохнул и снова посмотрел на мать.

— А Юля?

— А что Юля? — нахмурился Дима.

— Ты прекрасно понял, о чем я.

— Что ты хочешь от меня услышать, пап? Что я нарушил данное мною слово? Что не сумел сдержаться, что любил и все еще люблю ее так, что дышать без нее не получается? Это что-то изменит?

— А ты пытался что-то изменить? — вернул ему отец.

— У нее теперь своя жизнь.

— В которую ты не постеснялся ворваться.

— Олег! — воскликнула мать.

— Что, Олег?

— Ты не прав сейчас, — поджав губы, мать покачала головой.

— Прав, мам, во всем он прав, — вздохнул Дима.

— И что, так любишь, что даже не попытаешься? — словно нарочно продолжал давить отец.

— Потому и не стану, — выдержав тяжелый взгляд отца, ответил сын.

— Ну-ну, — усмехнулся Громов старший, — свежо предание…