Глава 32

Почти два с половиной года назад

Дима смотрел на сидящую рядом с невестой Юлю, прожигал ее взглядом и все никак не мог отвести глаз. Она его, конечно, не замечала, что-то увлеченно рассказывая виновнице торжества и улыбаясь, так открыто и по-детски наивно, что Дима невольно забывал дышать. Как же сильно он любил эту улыбку, как часто наблюдал за ней со стороны.

Сколько раз он убеждал себя в том, что смирился, сколько раз повторял себе, что Юля просто никогда не будет его. И сейчас, глядя на то, какой невероятно красивой она стала, как улыбалась, лишь иногда бросая осторожные взгляды в его сторону, Дима отчаянно давил в себе желание подойти, схватить ее в охапку и увести к чертовой матери из этого шумного зала. Подальше от прикованных к Деминой мужских взглядов, подальше от чмырликов, то и дело приглашающих ее на танец.

«Нельзя» — набатом билось в голове.

Он все еще помнил, как почти год назад дважды жестоко ранил ее чувства. Диме и самому тогда было до чертиков противно, все его нутро протестовало, пока он жестко и цинично чеканил каждое слово.

Случай в больнице, сразу после ранения Макса, окончательно поставил точки над «и». Тогда Дима произнес какую-то абсолютную ересь о том, как сильно его тошнит от ее щенячьего взгляда. Господи, сколько всего бы он отдал, чтобы она смотрела так на него всю жизнь. И он бы смотрел, ловя каждый ее взгляд, каждое слово.

Не сложилось. Жизнь решила иначе, и, если в самом начале у Димы еще была надежда на выздоровление, хоть какая-то крупица веры, то спустя столько времени и после череды бессмысленных процедур, он окончательно принял свое не радужное будущее.

Пожалуй, ему вообще не стоило больше здесь находиться, в конце концов его хмурая мина вряд ли соответствовала праздничному настроению окружающих.

Хотел бы он иначе отпраздновать свадьбу сестры и лучшего друга, он бы вообще многого хотел, да не сложилось.

Опрокинув еще один бокал дорогущего пойла, Дима слегка поморщился, после поглядел на бокал в руке и усмехнулся. Да. Крепкая дрянь. Такая и мамонта уложит.

Он снова взглянул на Юльку. Она уже не сидела, нет, теперь участвовала в каком-то идиотском конкурсе. Рядом с ней вился какой-то смазливый мажорчик, наверное, мажорчик, скорее всего какой-нибудь сына очередного партнера Деминых.

Да черт их всех разбери.

В другой раз, при иных обстоятельствах, Дима бы и близко к ней никого не подпустил, но в сложившейся ситуации…

Все вокруг веселились, никому не было дела до угрюмого свидетеля, пожалуй, о его существовании и вовсе позабыли. Впрочем, оно и к лучшему.

Ухмыльнувшись собственным мыслям, и чувствуя, как по телу разливается тоска, Дима развернулся и пошел к выходу, по пути, оставив на одном из столов с алкоголем пустой бокал и залив в себя еще один, он покинул торжество.

Пора все это заканчивать, ему необходимо уехать, куда-нибудь подальше. Рано или поздно кто-нибудь заметит, обратит внимание на таблетки от боли, начнет задавать вопросы.

Пока он не знал, как именно исчезнет из жизни родных и близких людей, как сообщит об этом родителям.

Вопросов было слишком много, а ответов все не находилось.

Единственное, в чем он был уверен — никто не должен видеть его в том состоянии, которое его ждет в недалеком будущем.

Он уже знал, чувствовал. Боли усиливались, приступы становились чаще, врачи разводили руками. Он их не винил, они ведь не боги.

В своих размышлениях Дима пропетлял коридорами, на лифте добрался до этажа, на котором располагался его номер. Открыв дверь и вступив на порог своего люкса, Дима нащупал кнопку выключателя.

Осмотревшись, он остановил взгляд на небольшом столике. Пожалуй, Диме и в самом деле стоило еще немного выпить, а потом завалиться на кровать и провалиться в сон. Налив себе полный бокал, Громов одним глотком опустошил его. Любой алкоголик со стажем бы позавидовал «мастерству».

За первым бокалом последовал второй. Этого по мнению Димы оказалось достаточно, стянув с себя пиджак и рубашку, и скинув туфли, Громов погасил свет и завалился на большую кровать.

Позже, сквозь сон, до слуха мужчины донесся какой-то странный звук и чье-то копошение за дверью. Это продолжалось еще пару минут, прежде чем, не выдержав и выругавшись себе под нос, Дима не поднялся с кровати. Недовольный тем, что кто-то потревожил его сон, Гром в темноте добрался до выключателя и снова включив свет, на несколько секунд зажмурился с непривычки.

Возня за дверью не прекращалась. Видно, кто-то никак не мог справиться с электронным. Закатив глаза, Дима направился к двери, но пожалел о своем поступке сразу, как только распахнул ее.

Посреди узкого коридора, рядом с расположенной прямо напротив номера Димы дверью, на корточках, собирая разбросанные по полу вещи, сидела Юля.

— Какого? — слетело с губ Димы прежде, чем он сумел взять себя в руки.

Юля заметно вздрогнула и подняла на Диму глаза. Встретившись с ним взглядом, девушка быстро облизнула губы и поспешила заговорить:

— Я… я хотела открыть дверь, карта упала из рук, а потом все и вовсе посыпалось из сумочки, — оправдывалась девушка, глядя на Диму. — Я тебя разбудила, да? — догадалась Юля.

Он молча шагнул к ней, сел рядом, помог собрать оставшиеся вещи. И как в такую маленькую сумочку можно запихнуть столько всего?

— Спасибо, — Юля поднялась на ноги, Дима последовал ее примеру, — я…

Договорить она не успела, не контролируя свои действия, Дима вдруг резко схватил девушку и прижал к двери ее номера. Юля не шевелилась, только тихо, едва слышно дышала и с непониманием во взгляде смотрела на Диму.

— Зачем… зачем ты пришла… — он говорил скорее с самим собой, борясь с нахлынувшими, катализированными алкоголем чувствами, и уговаривая себя отпустить Юлю.

— Здесь мой номер, я не знала, что…

Он снова прервал ее, на сей раз прижавшись губами к ее. Дима целовал ее как в последний раз. Напористо. Яростно. Терзая желанные, сладкие губы и сходя с ума, сгорая в собственной агонии. Отпустить, он должен был ее отпустить. Но в тот момент, когда Дима уже окончательно собрался разомкнуть поцелуй, Юля, глухо простонав, начала отвечать. А ему крышу сносило от ее податливости, от движений ее языка у него во рту. Он сошел с ума, совершенно точно сошел с ума, иначе ни за что бы не решился на подобное.

Наконец он остановился, тяжело дыша, посмотрел на Юлю. Ее подернутый дымкой взгляд, припухшие губы и вздымающаяся грудь напрочь лишали его рассудка.

Она здесь. Такая маленькая, теплая. Смотрит на него выжидательно. Позже он возненавидит себя так, как никто другой.

Дима плохо понимал, что делает. Схватив Демину за руку, он втащил ее в свой номер, захлопнул дверь и снова жадно набросился на ее губы. Казалось, если разомкнет поцелуй — задохнется. Его руки беспрепятственно шарили по ее телу, сжимали, тискали, ласкали. Он не знал, просто не представлял, как оторваться от этой девочки. А она отвечала, так самозабвенно, так горячо и открыто, что вовсе не оставила ему шансов.

Урод, какой же он урод, но разве мог он остановиться, когда она так страстно отвечала на каждое его действие, когда так охрененно постанывала каждый раз, когда он сжимал ладони на ее талии, бедрах…

— Юлька… — прошептал он, едва оторвавшись от ее губ.

— Молчи, просто молчи, ладно, — тихо прервала Юля, примыкая к его губам и окончательно отрубая тормоза.

Все «нельзя», существовавшие до этого момента, испарились, растворились в искрящем высоковольтным напряжением воздухе.

Дима окончательно потерял контроль над своими действиями и мыслями. Все его существо сосредоточилось на льнущей к нему Юле, на ее губах, ее тонких пальчиках, зарывающихся в его волосы.

Громов терял рассудок, покрывая поцелуями лицо своей девочки, сгорая от желания касаться ее, вдыхать исходящий от Юли, неповторимый аромат. Дима терял голову, сознание уплывало, все тело била крупная дрожь. Тихие стоны Юли уничтожали любые возможные преграды.

Дима удивлялся, как умудрился сохранить в целости сводившее его весь вечер с ума ярко алое платье, так соблазнительно повторявшее каждый изгиб идеального тела Юли. Вслед за платьем полетел лифчик. Юля не оказала даже доли сопротивления, словно смирившись с общим безумием и отдаваясь его безоговорочной власти.

— Юлька… — он шептал ее имя между поцелуями.

Подхватив Юлю на руки, Дима пронес ее через комнату и осторожно, словно фарфоровую куклу, опустил на кровать. Отстранился лишь на несколько секунд, жадно осматривая каждый контур, каждый изгиб обнаженного тела. Его взгляд ненадолго остановился на небольшой, красивой груди.

Юля не шевелилась, только дышала глубоко и часто, не сводя ошалелого взгляда с Димы.

Тихо выругавшись, Громов расставил ладони по обеим сторонам от головы Юли и снова набросился на желанные губы. Его трясло от скопившегося внутри напряжения, каждая клеточка тела требовала немедленного продолжение, требовала ЕЕ.

Дурея от близости Юли, он шарил своими большими ладонями по ее телу, покрывал отрывистыми, жгучими поцелуями каждый его сантиметр. Стоило ему только примкнуть губами к ее идеальной, по его меркам, груди, как Юля со стоном выгнулась в пояснице, вызывая в Диме ошеломляющий восторг.

Его девочка была такой чувствительной, такой открытой, ее реакция будила в нем зверя, хищника, требующего свою добычу.

Дрожа от напряжения, Дима спустился к краю кровати, медленно, но уверенно развел стройные ножки, ладонями скользнул по внутренней части бедер, и, отодвинув трусики, со стоном прижался губами к розовой, поблескивающей от смазки плоти.

Стоило ему только провести языком вдоль чувствительной сердцевинки, Юля с шумом втянула воздух и заскулила от его осторожной, но такой откровенной ласки. Ему окончательно снесло крышу, он дурел от ее вкуса, запаха…

Вылизывал жадно, кружа языком вокруг клитора, втягивая его и слегка покусывая. В какой-то момент тихие стоны Юли переросли в звучные крики, она больше себя не контролировала, только зарывалась пальцами в волосы Димы, то ли желая оттолкнуть, то ли наоборот ­— прижать сильнее. А он не собирался останавливаться, лишь сильнее прильнув к ее розовым губкам, Дима продолжил терзать свою девочку этой порочной лаской.

— Дима… — на выходе.

А после Юля вдруг завибрировала, натянулась словно струна и с громким стоном забилась в его руках, сотрясаясь в диком оргазме. Дима не отпускал ее до тех пор, пока не утихли последние отголоски ее удовольствия и лишь после, лихорадочно стянув с себя брюки и боксеры, вернулся ко все еще не пришедшей в себя, после сильнейшего оргазма Юле.

— Маленькая, такая маленькая…

— Дим… — его имя утонуло в долгом, тягучем поцелуе.

Ласки, легкие касания, тонкие пальчики на плечах лишали последней капли терпения. Медленно, осторожничая, смакуя и наслаждаясь каждой секундой, Дима наконец погрузился до упора в свою девочку и тут же замер, словно не веря.

Юля вся напряглась, зажмурилась. Кусая губы, она старалась дышать ровно.

— Ты… ты что… — Дима ошеломленно смотрел на лежащую под ним Юлю, его малышку, которую он только что сделал женщиной.

Какого черта? В двадцать один девственница? Будучи такой… Такой нереально.

— Это не важно, продолжай, — тихо зашептала Юля, глядя ему в глаза.

— Юль, ты почему ничего не сказала.

Она промолчала, только потянулась к его губам, давая понять, что разговора не будет, он… Диму рвало на части от осознания случившегося, все его тело вибрировало от напряжения, он едва сдерживался, чтобы не сорваться. Юля была такой узкой, тесной, горячей. Эти ощущения сводили его с ума.

Дав Юле привыкнуть и сцепив до зубы до скрежета, Дима медленно задвигался. Осторожные движения давались ему с огромным трудом, никогда раньше, никогда ему не было так хорошо, как с ней.

Он будет гореть за это в Аду, будет ненавидеть себя до конца своих дней, за эту ночь, за то, что сделал. Но с ней, с Юлей было так сладко, так правильно, так нереально хорошо… Почувствовав, что Юля начинает расслабляться и понимая, что он так долго не продержится, Дима просунул ладонь между их разгоряченными телами и коснулся чувствительного бугорка. Движение его пальцев вызвали в Юле необходимую реакцию, окончательно расслабившись, девушка тихо застонала и неуверенно задвигалась на встречу осторожным толчкам.

— Димочка…

Он навсегда запомнит ее широко распахнутые глаза, ее стоны и то, как красиво она кончала, как сжимала его так сильно, что его выдержке окончательно пришел конец, несколько резких толчков, легкие движения пальцев — и они вместе пришли к финалу, глуша. стоны в жарком, болезненно-сладком поцелуе…