Глава 15

Рената

Он оседает на колени. И больше я его не вижу. Меня тащат за шкирку в сторону машин. Как бы я ни орала, как бы ни отбивалась, у меня не получалось вырваться к нему.

Рыдания рвут глотку. Рвут душу.

— Дом сжечь, — звучит чей-то приказ.

Ору что есть сил.

— Все по машинам, — снова чей-то голос. — Да заткни ты ее уже, — кидает небрежно.

Удар по голове и я отключаюсь.

Прихожу в себя от адской головной боли. Меня мутит. Шум машины и голоса только добавляют боли. К горлу подкатывает ком. Сил нет сдерживаться и я сгибаюсь пополам.

— Сука, — снова возглас. — Она наблевала, — звучит брезгливо. — Тварь.

— Машину останови, — приказывает мужик.

А я чувствую, как снова подкатывает тошнота. Меня кто-то под руку вытаскивает из машины. И тут же меня выворачивает.

Голова кружится, все плывет.

— Что болит? — кажется, это меня спрашивают.

— Голова, — только и могу просипеть и снова сгибаюсь пополам.

— Ты ее по башке, что ли, вырубил, придурок? — с возмущением интересуется один. — Устроил нашей пассажирке сотряс и, судя по всему, нехилый. Ищи пакеты, пока не доедем, будешь обслуживать девочку, — в голосе слышится смех.

— Да с какого хрена?

— С такого. Силы рассчитывать надо было, — сплевывает.

Я не знаю, сколько длится дорога. Куда меня везут. Мне все равно. Голова болит, меня то и дело рвет. А когда тошнота отпускает, я проваливаюсь в забытье. И там мне нравится больше. Там со мной рядом Макар.

Дорога дается мне тяжело. Мне все больше хочется не приходить в себя. Потому что открыв глаза, голову прошивает адской болью. Болит желудок. Болит каждая мышца. То и дело рядом мужик все время ругается, материт меня и весь белый свет. Да выкиньте меня уже из машины. Всем же легче станет.

Но сказать не могу. Язык не слушается. В ушах гудит. И слезы… непрерывным потоком по щекам. С того момента, как я последний раз видела Макара, мне жить не хочется.

Я, кажется, потерялась во времени. Потому что очнулась, когда началась какая-то суета. Открываю с трудом глаза. Меня подхватывают на руки и укладывают на что-то… голоса, свет мерзкий, слепящий глаза.

Из голосов одно бу-бу-бу только слышу. Кто-то ругается, матерится. Что-то вкалывают и я снова проваливаюсь куда-то.

Это что-то мягко обхватило мое тело и засасывает в приятную темноту. Мне здесь так комфортно, так тихо. И ничего не болит. Почти.

— Ты только держись, девочка. Я тебя заберу, — слышу любимый мужской голос.

И он мне нашептывает-нашептывает, не отпускает. А я никуда и не хочу. Верю ему.

— Она придет в себя. Не волнуйтесь, — в тишину врывается мужской голос. — У девочки сотрясение.

— Но ее общее состояние? Вы же сами видите, — теперь слышу женский голос. Мама.

— Сильнейший стресс, пара дней голодания, обезвоживание. И травма, — уточняет мужчина. Видимо, врач.

Внутри все закипает от нахлынувших воспоминаний. Слезы сами потекли из глаз. Всхлипнула.

— Рената, — тут же мама оказывается рядом. Берет за руку, сжимает пальцы мои. — Девочка, все хорошо. Ты теперь дома. Не надо плакать, малышка, — касается губами лба.

С трудом открываю глаза и встречаюсь с обеспокоенным взглядом мамы. Кажется, за это время она немного постарела. Вижу новые морщинки.

— Мамочка.

— Милая, все хорошо, — успокаивает меня.

Но я-то знаю, что ничего хорошего не будет. У меня без Макара так точно.

* * *

За меня взялись врачи. Томография, всевозможные анализы. А я на стены лезть хочу от того, как рвется моя душа, как плачет сердце. И подушка моя не просыхает. Медсестра уже несколько раз ее меняла.

Мама практически ночует у меня в палате. Меня пытались заставить поесть. Но в глотку ничего не лезет. А если я все же пересиливала себя и что-то удавалось проглотить, все равно через пару минут выходило наружу. Тогда-то мне снова вернули капельницы.

Несколько дней в дороге и, как оказывается, еще и неделя в этой палате, я совершенно не могу сориентироваться во времени. Для меня будто все остановилось.

— А где папа? — я много думаю. Мне нужно хоть о чем-то думать, лишь бы не плакать. Потому что мне уже пообещали работу с психологом. Ах да, еще ко мне пока не пускают следователя.

— Он занят, — натягивает виноватую улыбку мама.

— Так занят, что не может навестить после всего случившегося любимую дочь? — я не удивлена почему-то этому моменту. Даже не ожидала другого.

— Рената, — одергивает меня мама.

А меня распирает возмущение. Но я решаюсь промолчать и понаблюдать за происходящим. А еще мне нужен кто-то, кто знает, что со мной произошло и что случилось с Макаром. Ведь это было частью плана. Значит, они должны знать, что с ним. Жив ли, смогли ли ему помочь? Его не могли оставить без помощи.

Со свистом вдыхаю. От перевозбуждения нахлынувших эмоций я начинаю задыхаться, снова.

На меня накатывает паника, от чего в глазах начинает темнеть, а я не могу сделать вдох полной грудью.

— Рена, — подскакивает мама. — Не волнуйся, все хорошо. Это гипервентиляция легких. Смотри на меня, — начинает командовать. Ее уже проинструктировали медсестры и она знает, что делать. — Замедляй дыхание, старайся вдохнуть глубже и медленно выдыхай через нос. Умница, вот так, — успокаивающе говорит.

И мне становится легче. Получается дышать спокойнее.

— Мам, — она садится рядом на постель и обнимает меня. — Мне нужно узнать об одном человеке, — начинаю я.

— Нет, Рената. Не сейчас, — резко отрезает.

Мне не нравится ее реакция на мою просьбу. Но заметив мое смятение, она тут же добавляет:

— Тебе нужно немного поправиться, восстановить силы. И тогда мы с тобой подумаем над этим, хорошо?

Нет, не хорошо, я обязательно узнаю все. Но об этом я промолчу.

* * *

День сменяет ночь. Ночью я пялюсь в потолок, пытаясь одолеть атакующие мысли. Я думаю. Насколько вообще это возможно. Потому что голова болит адски, стоит только начать копаться в мыслях. А в мыслях я ищу ниточки, ведущие к Макару. Ниточки, которые пытаюсь выцепить из того, что мне рассказывает мама.

Отец так и не появился в больнице. А меня собираются выписывать, так как состояние мое улучшилось. И да. По настоянию врача мама нашла мне психолога.

— Ты перенесла тяжелейший стресс, — каждый раз напоминает она.

Только стресс я перенесла не от того, что провела с Макаром лучшие дни в своей жизни, а от того, что я не знаю, что с ним. То, что я видела как в него стреляют. И кто? Непонятные мне люди. И какую роль они вообще играли во всем этом, я не понимаю. Но по словам одного из них я знаю, что меня хотел забрать Эд. Но его я тоже здесь не вижу.

Господи!

Жутко ничего не понимать! Быть в неведении доводит до отчаяния. В душе теплится надежда, что он жив. Что он меня найдет и заберет. Ну куда я без него?

По щекам снова ползут слезы. Закрываю глаза и вспоминаю те дни, когда мы были вместе. Представляю его рядом, как он в один прекрасный день вернется.

Через пару дней меня выписывают. Мама сияет от счастья. Я же не вижу в этом чего-то особенного.

На улице пахнет весной. Апрель в разгаре. Снега почти не видно. В городе все тает быстрее из-за регулярной уборки и реагентов. Солнце светит, слепит глаза. Я тут же натягиваю на нос солнечные очки. Нас уже ждет машина. Водитель открывает дверь. Забираюсь в салон и понимаю, что домой не хочу.

— Ничего. Все наладится. Ты вернешься к прежней жизни. У тебя учеба, — тараторит мама.

— Где Эд? — спрашиваю.

Я все ждала, когда мама сама о нем заговорит. Но если про отца она сказала, что тот занят. То про моего экс жениха ни слова.

— Эд? — вскинула брови и удивленно смотрит на меня.

— Да, мама. Он как-никак мой жених, — мысленно добавляю “был”.

— Он уехал. Но обязательно вернется.

— Как Карлсон? Серьезно? Мне вообще интересно, а он в курсе, что произошло? — хочу выведать у нее хоть что-то про этого говнюка.

— Он очень переживал, когда узнал, что ты пропала.

— А я пропала, мама? — прищуриваюсь, пытаясь понять, что она вообще знает.

Знает ли о делах отца и семьи Красовецких? Знает ли, что по просьбе отца меня спрятали? И что меня выкрали уже по указке Эда. И куда меня везли? И почему не довезли? У меня, черт возьми, миллиарды вопросов. Где эти чертовы следователи, что хотели со мной поговорить?

Я замечаю едущую за нами машину. Но ничего не говорю по этому поводу. Я устала думать.

— Мам, я готова переговорить с сотрудниками полиции, — заявляю уже у самого дома.

— Никого не будет. Отец все разрулил, — звучит холодный ответ.

— Мам, — поворачиваюсь к ней. — Да что с тобой такое?

— Это с тобой что-то не то, Рената. Ты всегда слушалась. Всегда делала то, что тебе говорили мы с отцом.

— Да, именно, даже согласилась выйти замуж за Эда! А ты вообще знаешь, чем его семья занимается? — выхожу из себя, но тут же прикусываю язык. Я не хочу, чтобы они поняли, что знаю я.

Машина вовремя останавливается у дома и мама быстро выходит, хлопнув дверью.

Я же сижу опешившая от ее поведения. Что это вообще значит?

Меня игнорирует родная мать. И я не понимаю, чем умудрилась за это время провиниться перед ней, что она так со мной. Либо как с непокорной, либо как с умалишенной.

Тем временем день перетекает в вечер. Я закрываюсь у себя в комнате. Голова еще дает о себе знать. Поэтому никаких резких движений. Падаю в свою постель и, зарывшись в подушки, даю волю слезам. Мне плохо. Очень плохо. Мне кажется, я медленно умираю, распадаюсь на кусочки. Без него я не чувствую себя целой.

Меня зовут ужинать и оповещают, что отец вернулся. Кое-как сгребла себя с постели и умылась, приводя лицо в порядок. Нос распух, кажется, он и не возвращается к прежней форме от постоянных моих слез. Веки отекли. И вообще, та еще красавица. Увидел бы меня такой Макар, думаю, испугался бы.

Я спускаюсь в столовую.

— Рената, — папа идет ко мне навстречу с распростертыми объятиями.

Я настороженно в них ныряю и зажмуриваюсь. Словно жду какого-то подвоха.

— Как ты? Мама сказала, что тебе уже лучше, — отец заглядывает в глаза. — Ты снова плакала?

— Пап, мне нужно с тобой поговорить, — прошу его.

Отец с недоумением смотрит на меня, сводит брови. Вздыхает так, словно жутко устал. Словно весь день на плечах носил тяжелейший груз.

— Я немного не в форме, — начинает юлить.

— Это важно, — настаиваю я. — Для меня очень важно. Но, видимо, только ты сейчас можешь мне помочь.

— За ужином, детка. Сможешь задать свои вопросы. Я жутко голоден. А потом я снова уеду, — поглядывает на часы. — У меня вызов, по делам, — уходит от четкого ответа.

— Со мной хотел поговорить следователь, — начинаю между делом, ковыряя вилкой в тарелке.

Аппетита как не было, так и нет. Кусок поперек в горле становится.

— Это не твоя головная боль, дочь, — отрезает кусок мяса, четким движением ножа. — Не стоит волноваться.

— Я могла бы помочь, — выдаю осторожно.

— Этот вопрос закрыт, — отвечает резко.

Я замолкаю. Понимаю, что мне ничего не выведать у родителей. Они словно решили меня оградить от всего.

Мне нужно каким-то образом, не знаю еще каким, найти того самого майора.

Дан. Так его называл Макар. Данила, кажется. Но фамилии я его не знаю. Вообще реально найти человека с таким количеством информации о нем? Да и к кому обратиться?

Специальная группа. Какая, для чего… Я ничего не знаю.

— У нас появилась охрана? — решаюсь снова заговорить.

— Она и раньше была. Просто ты не замечала, — снисходительная улыбка на губах отца.

Видимо, я много чего не замечала раньше. И натянутости в отношениях родителей, что сейчас режет глаза. И их отношения ко мне…

Откладываю вилку и поднимаюсь из-за стола.

— Спасибо, я наелась. Пойду к себе. Голова немного болит.

— Ты ничего не поела, — мама хмурится. — Но раз голова болит, иди отдыхай. Завтра тебе на прием к психологу, — заявляет она.

— Я оставлю вам машину с водителем, — отвечает отец.

— И мне нужен телефон, — оборачиваюсь у дверей.

— Зачем? — спрашивает отец.

— Я хочу позвонить подругам. Встретиться с ними или пригласить сюда, — вру. Мне не до подруг. Мне нужен Интернет.

— Завтра решим этот вопрос, — отвечает отец.

А мне больше и сказать нечего. Поднимаюсь к себе.

В спальне я первым делом кидаюсь искать свой айпад. И почему я сразу про него не вспомнила? Но не могу найти его. Меня намеренно лишают связи с внешним миром? Или как это понимать? Ведь раньше никогда такого не было. Мама никогда не рылась в моих вещах. И я точно помню, что планшет был именно в этом ящике моего стола.

Вдыхаю поглубже и медленно выдыхаю. Не хватало, чтобы меня накрыла паника.