Глава 27

Ден

Ярость клокочет в жилах, желая выйти наружу, переломать что-нибудь, разружить до основания.

Ведьма. Залезла мне под кожу, привожила стерва. Как умалишенный хожу всю неделю. Думал, если Почится пору раз кончить с ней, то забуду как страшный сон. А она из мыслей не выходит. Прочно засела паразитка.

Затягиваюсь сигой, вдыхая горький дым. Я не курил лет пять. Но из-за пигалицы снова взялся за эту дрянь, чтоб хоть как-то отвлеть мысли.

Алексей мне бошку оторвет, а заодно и яйца прострелит если узнает, что я стал первым у его единственной дочурки. Да и не хочу я потом каждый раз из-за родителей быть хуевым напоминаем. Лучше пусть найдет себе пай-мальчика, с идуальной репутацией, а не такого долбанутого как я.

— Я тебе не подхожу, пигалига… — не могу сдержать свою ревность и добавляю зло усмехнувшись. — Так что лучше подсять за столик к своему Диме, пока он кого-нибудь другого слюнями не залил.

— То есть ты решил за нас обоих? — голос Яны дрожит. Пусть лучше обижается на меня, чем потом каждое случайное столкновение будет болезненым напоминаем.

— Перепих с девственницей меня не интересует. Вот и всё, — отвечаю как можно холоднее, чтоб уж наверняка.

— А знаешь что Суханов? Иди ты к черту. Как был тупым инфантильным качком так им и остался. А ещё ты трус!

Ярость поднимается волной. Она жжет, раздирает грудь, жалая вырваться, схватить пигалицу за шиворот куртки, и притянуть к своих губам. Поцеловать так, чтоб она ног не чувствовала.

— Я трус? А кто же тогда твой Никита, который не смог соблазнить девчонку, — выдыхаю спокойно, но зло. — Зассал, и поэтому подсыпал лошадинную дозу возбудителя, чтоб тебя выебать. Он святой, а я сыкло по твоему да, пигалица?

Кровь отливает от её лиица и глаза широко распахиваются.

— Что ты сказал?

— Что слышала, — огрызаюсь, жалея что вообще ляпнул это. Но обратно не забрать.

Яна молчит. Смотрит на меня так, будто видит в первый раз. Я затягиваюсь сигаретой — горько, до кашля. Руки трясутся. Блять. Что она со мной делает?

— После того, как мы вышли из клуба… — начинает она и запинается. — Что было после?

— Извини, забыл, что у тебя память из-за возбудителя отшибло, — цежу сквозь зубы.

— Не ёрничай, Демьян. — Она вдруг становится серьёзной, даже злой. — Что было?

— Сама вспоминай, — отворачиваюсь, сжимая перила так, что костяшки белеют.

Не могу смотреть на неё. Потому что если посмотрю — сорвусь. Схвачу, прижму к себе, вдохну этот дурацкий запах её волос. И тогда уже точно не отпущу.

— Ден, — её голос ближе. Она сделала шаг. — Скажи мне.

— Твою мать, — выдыхаю, закрывая глаза.

Перед глазами обрывки ночи после курантов. Её горячее тело, прижатое ко мне в такси. Стоны, срывающиеся с губ. Имя моё, повторяющееся снова и снова. Как она выгибалась под моими пальцами. Как смотрела — мутно, но так отчаянно, словно я был единственным, что держало её в реальности.

— Мы… — голос Яны дрожит. — Мы что, переспали?

Открываю глаза. Поворачиваюсь к ней. Она стоит в полушаге, вцепившись в ворот куртки, и смотрит — растерянно, испуганно.

— Равняешь меня со своим Никитой под одну гребёнку? — морщусь от одного сравнения, а потом хмыкаю: — Даже как-то обидно, что ли.

— Ты разбил ему нос, — произносит она медленно, будто вспоминая.

— И не только нос, пигалица, — усмехаюсь, чувствуя, как злость смешивается с гордостью. — Что жалко своего уёбка? — добавляю, не в силах сдержать яд. — Может, хотела, чтобы он, а не я тебя удовлетворил?

Она вспыхивает. Сжимает кулаки, глаза загораются яростью.

— А может, и хотела! — выкрикивает мне в лицо.

Вот сучка. Знает как ударить побольнее. В груди штормит, стоит только вспомнить, как она мне назло позволяла этому уебку лапать её. Яйца хочется вырвать всем кто пялится на нее больше двух секунд. Но ничего, я тоже знаю за что укусить побольнее.

— Что-то я ни разу не слышал, чтобы ты за ночь произносила его имя, — говорю тихо, почти ласково, и вижу, как её лицо покрывается красными пятнами. — Всё стонала: «да, Ден, возьми меня», «Демьян, я хочу тебя».

— Заткнись! — её голос срывается на визг. — Я не могла такого сказать!

— Не могла? — наклоняюсь ближе, чувствуя её дыхание. — В отличие от тебя, у меня нет проблем с памятью в тот вечер.

Она смотрит на меня снизу вверх. Злая, растерянная, красивая до безумия. Губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается под курткой. Я вижу, как её зрачки расширены.

— Я тебя ненавижу, Суханов, — выдыхает, почти шепчет. Её слова задевают по живому.

— Ах, ненавидишь? — усмехаюсь, наклоняясь ещё ближе, почти касаясь губами её уха. — А в ту ночь говорила по-другому.

Секунда и платина моего терпения лопается, смывая остатки здравого смысла.

Впиваюсь в её губы злым, голодным поцелуем. Она не сопротивляется, наоборот, отвечает, вцепляется в мои волосы, притягивает ближе. Хватаю её за задницу, приподнимая. Яна обвивает ногами мою талию, и я прижимаю её к колонне террасы, на ходу прикрывая от чужих глаз.

Ахуенная. Блять, что ж она со мной делает?

— Ден, — выдыхает в губы, и это звучит не как просьба остановиться. Как мольба продолжать.

— Сама напросилась, — рычу, вжимаясь в неё сильнее, чувствуя, как даже через слои ткани она горит.

— Идиот, — шепчет, но руки не убирает.

— Сама идиотка, — отвечаю, и впервые за долгое время это не звучит как оскорбление.

Яна

Он рывком притягивает к себе, и поцелуй получается совсем не нежным — жёстким, требовательным, будто пытается доказать что-то мне или, наоборот, самому себе.

Отвечаю, вцепляюсь в его волосы, прижимаюсь. Холодный воздух перестаёт чувствоваться — остаётся только его дыхание, его руки, сжимающие мою талию.

Отрывается первым. Дышит тяжело. Лоб касается моего лба.

— Поехали домой, — голос хриплый. — Пусть эти двое сами разбираются.

— Поехали.

Берёт меня за руку и ведёт через кафе. Вика с Тимуром даже не поднимают голов, они поглощены друг другом, не замечая никого вокруг.

На улице морозно. Демьян достаёт телефон, не глядя, вызывает такси. Молчит. Не смотрит на меня. Стоит рядом, сжимая мою ладонь, но взгляд направлен в сторону — будто боится, что если посмотрит, то передумает. Или, наоборот, не передумает — и это страшнее.

— Ты чего? — тихо спрашиваю, чувствуя, как напряжение передаётся через его пальцы.

— Ничего, — отвечает слишком быстро и резко.

Подъезжает жёлтая машина. Он открывает дверь, я скольжу на заднее сиденье. Садится рядом, называет адрес. Такси трогается, плавно вливаясь в вечерний поток.

Молчим всю дорогу. Я смотрю в окно на проплывающие огни, а он на дорогу. Его пальцы сжимают мою руку так, будто боится, что исчезну. Или что сам передумает. Стекло покрывается лёгкой испариной от дыхания, за окном мелькают витрины магазинов и ёлки, украшенные гирляндами.

У дома расплачивается, выходит. Я за ним. Снег хрустит под подошвами, пока идём к калитке. Внутри темно. Демьян останавливается в прихожей, поворачивается ко мне.

— Слушай… — начинает и замолкает, трёт переносицу. — Яна, если ты…

— Если я — что? — перебиваю, глядя прямо.

Смотрит долго — несколько секунд, растянувшихся в вечность. Потом резко притягивает к себе, целует. Уже не жёстко, а так, что ноги подкашиваются — глубоко, медленно, с каким-то отчаянным облегчением. Когда отстраняется, в глазах смесь облегчения и обречённости.

— Чёрт с тобой, — выдыхает, утыкаясь лбом в моё плечо. — Сама напросилась.

Усмехаюсь, чувствуя, как его дыхание греет шею.

— Не дрейфь, Ден. Я крепче, чем кажусь.

Хмыкает, но не спорит. Тянет меня вверх по лестнице, не отпуская руки.