Глава 29

Фильм давно закончился. На экране уже ползут белые титры, сменяя друг друга в полной тишине, а я всё сижу, привалившись плечом к его плечу, чувствуя, как тепло его тела просачивается сквозь ткань моего свитера. Демьян снова выбрал фантастику, но я почти не смотрела, просто наслаждалась тем, как его рука лежит на моей талии, как его дыхание, ровное и глубокое, согревает макушку, когда он выдыхает.

Уютно. Тихо. Только часы на стене отбивают секунды с мягким, убаюкивающим тиканьем.

Не заметила, как закрыла глаза. Сознание ускользало постепенно, растворяясь в этом тепле и полумраке, погружаясь в приятную, тягучую дремоту. А когда открыла их снова, то поняла, что провалялась так, наверное, с час. Голова лежит у него на груди, его пальцы зарылись в мои волосы и замерли. Видимо, он тоже задремал, не успев убрать руку.

— Ден? — шепчу, боясь нарушить тишину, нарушить этот хрупкий, сотканный из теней и покоя момент.

— М? — откликается хрипло, чуть поворачивая голову, и я чувствую, как вибрация его голоса отдаётся в моей щеке, прижатой к его грудной клетке.

— Я заснула?

— Угу, — он проводит ладонью по моей спине, сонно, не спеша, словно гладит котёнка. — Храпела даже.

— Неправда!

— Правда, — в его голосе улыбка, мягкая, почти невидимая в полумраке. — Было… даже мило.

Не сильно щипаю его за бок, скорее для того, чтобы скрыть смущение, которое жаром разливается по щекам. Он перехватывает мою руку, переплетает наши пальцы, и я смотрю на то, как его большая ладонь накрывает мою. Выглядит контрастно, надёжно, словно он говорит что-то, не произнося ни слова.

— Сколько времени? — спрашиваю, не глядя, уткнувшись носом в его свитер и вдыхая приятный, знакомый запах.

— Третий час, наверное. Уже ночь.

Третий час. За окном — непроглядная чернота, только фонари светят жёлтыми пятнами, разгоняя тьму у самого дома, да снег, оседающий на ветках деревьев, искрится в их свете миллиардами крошечных бриллиантов. В комнате тепло, уютно, пахнет его парфюмом и попкорном, который мы так и не доели. Миска так и осталась стоять на полу у дивана.

— Надо идти спать, — говорю, но не двигаюсь. Тело не слушается, да и не хочется ему подчиняться — слишком хорошо лежать вот так, ощущая, как медленно бьётся его сердце под моей щекой.

— Надо, — соглашается, но тоже не шевелится.

Лежим ещё несколько минут. Я слушаю, как бьётся его сердце: ровно, спокойно, как большой маятник, убаюкивающий меня снова. Моё же, кажется, отбивает чечётку, и я надеюсь, что он не слышит этот бешеный ритм, выдающий моё волнение.

— Ден, — поднимаю голову и смотрю на него. В полумраке, освещённом только тусклым светом уличных фонарей, его лицо кажется мягче, чем обычно. Исчезла стальная жёсткость, которую он носит при людях, ресницы отбрасывают длинные тени на острые скулы, а губы чуть приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но передумал.

— М?

— О чём ты сейчас думаешь?

Он молчит. Слишком долго. Я успеваю испугаться, что спросила что-то не то, что сейчас он скажет что-то, что разрушит этот хрупкий, идеальный момент.

Потом он проводит большим пальцем по моей скуле. Медленно, почти невесомо, будто запоминая линию моей щеки, контур губ. В его глазах, тёмных в этом освещении, мелькает что-то — то ли усмешка, то ли горечь. Или и то, и другое.

— О том, как твой отец будет мне яйца откручивать, — наконец отвечает, и уголки его губ дёргаются в кривой полуулыбке, невесёлой, почти обречённой.

Сначала я не понимаю — шутит он или всерьёз. А когда смысл его слов доходит до моего затуманенного сном сознания, внутри всё обрывается. Смесь стыда, страха и какого-то дикого, почти запретного веселья поднимается в груди, комкая дыхание.

— Ден! — толкаю его в плечо, но он только притягивает меня ближе, и я чувствую, как напряжены его мышцы под мягкой тканью свитера — железные, несмотря на кажущуюся расслабленность.

— Что? — в его голосе уже не усмешка, а усталость, которую он так долго прятал. — Это правда. Он доверил мне дом, а я…

— А ты что? — перебиваю, и мой голос дрожит, ибо слишком много чувств одновременно пытаются вырваться наружу, не находя выхода. — Ты ничего не украл. Не обманул. Не сделал ничего плохого.

Он смотрит на меня, и в его глазах — такая тоска, такая обнажённая, незащищённая боль, что у меня сердце сжимается в тугой комок.

— Переспал с его дочерью, — жёстко говорит он, и я вздрагиваю от прямоты, от того, как эти слова режут воздух, превращая нежность в нечто острое, опасное. — Причём не просто переспал. Ты думаешь, ему понравится? Он ко мне всегда относился как к сыну, а я вот так…

— Он тебя убьёт только в случае, если ты меня обидишь. Ну, или… — замолкаю на миг, будто обдумывая, что дальше сказать. — Или если ты на мне не женишься после того, как обесчестил. — Заканчиваю усмехаясь, считая, что смешно пошутила.

— А ты что, уже хочешь замуж? — произносит спокойно, с серьёзным лицом. Я теряюсь. Не ожидала такого вопроса.

— Да я… просто хотела разбавить атмосферу шуткой, — выпаливаю растерянно.

— В каждой шутке есть доля правды, — кривая, хитрая улыбка расползается на левом уголке губ. Он что, сейчас серьёзно? Но успеваю переварить его слова, как Ден добавляет: — Не думал, что я настолько хорош, раз ты сразу же захотела стать моей женой.

Щёки обжигает огнём. Вот ведь говнюк! Ненавижу, когда меня ставят в неловкое положение.

— Ничего я не хочу. Не выдумывай. Я ещё молода и красива. За мной, между прочим, много парней ухлёстывают, а ты ещё не сделал ничего такого, за что я добровольно загнала бы себя в такие кандалы, как брак.

— Ах ты ведьма. Сама меня приворожила, а теперь мне на тебя ещё и кольцо силком придётся надевать, да?

— Вообще…

Он не даёт договорить. Рывком притягивает меня к себе так резко, что я успеваю только выдохнуть, и на секунду мир переворачивается. Впивается в мой рот, крепко прижимаясь губами, будто хочет поставить на мне клеймо, метку.

— Вот так, — выдыхает, отрываясь на мгновение, и его голос звучит хрипло, сбито. — Чтобы неповадно было языком трепать.

Губы горят, дыхание перехватывает, а сердце колотится где-то в горле, не желая успокаиваться. Он смотрит на меня. Тяжело, пристально, и в этом взгляде смесь желания, нежности и какой-то странной, почти отчаянной решимости.

— Запомни, — шепчет, касаясь губами моей щеки, уголка губ, подбородка. — Я не тот, кто отступает.

Слова застревают в горле, не находя выхода. Я только киваю, не в силах произнести ни звука, и он снова целует меня. Уже не так агрессивно, а глубже, медленнее, будто смакуя каждое движение.

Но постепенно страсть утихает, сменяясь тягучей, сладкой истомой. Его руки, ещё минуту назад сжимавшие мою талию почти до боли, расслабляются, переходя на мягкие, успокаивающие поглаживания по спине. Чувствую, как его дыхание выравнивается, как тело перестаёт быть напряжённым, поддаваясь усталости.

— Ложись, — командует тихо, но в голосе уже нет жёсткости — только забота.

Он укладывает меня на подушки, сам ложится рядом, натягивает на нас одеяло. Я сворачиваюсь клубком, прижимаясь к его боку, утыкаясь носом в его футболку. Жилистая рука ложится на мою спину, и он начинает гладить — медленно, невесомо, словно я самое хрупкое создание на свете.

— Замёрзла? — спрашивает.

— Немного.

Он притягивает меня крепче, и тепло его тела окутывает меня, прогоняя остатки холода.

За окном всё так же тихо, только ветер иногда бросает горсть снега в стекло, и мелкие льдинки с тихим звоном ударяются о поверхность. Хочется остаться здесь навсегда, не двигаясь, не думая ни о чём, кроме этого момента.

— Ден? — шепчу, уже проваливаясь в дрёму, когда реальность начинает расплываться, теряя чёткость.

— М? — его голос доносится будто издалека, сквозь толщу сна.

— А о чём ещё ты сейчас думаешь?

Ден усмехается, и я чувствую вибрацию его груди. От этого звука, низкого, грудного, внутри разливается тепло, растекающееся откуда-то из солнечного сплетения к кончикам пальцев. Рука на моей талии замирает, пальцы чуть сжимаются, будто он принимает какое-то решение. А потом он наклоняется и шепчет прямо в ухо, и голос его становится ниже, хрипловатым, почти опасным, отчего мурашки бегут по спине, спускаясь куда-то вниз по позвоночнику:

— О том, как сильно хочу тебя. И о том, что мы слишком долго проговорили.

От его дыхания, касающегося мочки уха, по коже разливается жар, и я открываю глаза — сон как рукой сняло, возвращая меня в реальность с пугающей резкостью. Сердце пропускает удар, замирает на секунду, а потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать.

— Так чего ждёшь? — поднимаю голову, встречая его взгляд, и тону в нём сразу, без остатка, словно в тёмной, тёплой воде, которая смыкается над головой.

В его глазах загорается тот самый огонь: голодный, нетерпеливый, от которого у меня подкашивается всё внутри, а мысли разбегаются, как испуганные птицы. Но он не спешит. Смотрит на меня долго, вглядывается в моё лицо.

— Жду, когда ты перестанешь болтать, — в его голосе хрипотца, от которой по телу бегут приятные муражки.

— Я уже, — шепчу одними губами.

Его губы находят мои — сначала мягко, почти невесомо, будто пробуя на вкус, проверяя, не исчезну ли я. А потом поцелуй становится глубже, требовательнее, и я отвечаю, теряя остатки контроля. Вцепляюсь в его широкие плечи, прижимаюсь всем телом, чувствуя, какой он твёрдый и горячий даже сквозь слои ткани. Его рука скользит по моей спине, сжимает талию, притягивая ещё ближе, и мир за окном перестаёт существовать.

Остаётся только он, сбившееся, тяжёлое дыхание, его руки и блуждающие по моему телу.