ГЛАВА XI
Лондон, 1934 год
— Всё, что было дальше, вы знаете, — сказал сэр Генри и широко зевнул. У него не осталось ни капли желания поддерживать перед собеседником хотя бы иллюзию хороших манер. Чем быстрее механический кот покинет его дом, тем быстрее он отправится в спальню и постарается забыть обо всём, что сегодня говорилось. — Ночью рабочие пришли громить наш лагерь. Вооружены они были плохо, на две дюжины человек — пара охотничьих ружей, а больше ножи и дубинки. Но боевой азарт и желание поскорее избавиться от проклятых саибов делали их опасными противниками. Хэмптон пытался бежать, но шальная пуля настигла его прямо на подножке паромобиля. Просто чудо, что сама машина почти не пострадала.
— Ваш коллега, О’Донна, утверждал, что профессор пытался спасти мисс Глумову… Вы говорите, что Хэмптон бежал один. Кому верить? — проскрипел Механикус.
— В начале нашей беседы вы намекали, что не стоит обелять профессора. Я готов последовать вашему совету. При мне он не выкрал и не продал на сторону ни одной находки, хотя имел для этого все возможности. Но в минуту опасности он бросил на произвол судьбы девушку, которую должен был оберегать. Я не готов назвать Хэмптона вором. Но я могу назвать его трусом. — Последние слова сэр Генри произнёс с жаром, неожиданным даже для него самого.
Впрочем, на его собеседника весь этот пафос не произвёл ровным счётом никакого впечатления, потому что кот заметил:
— Как вы сами сказали, между профессором и мисс Глумовой разгорелся конфликт. Неудивительно, что, выбирая между её жизнью и своей, он выбрал свою. Пусть такое поведение недостойно джентльмена… Мы знаем много случаев, когда люди благородные и благовоспитанные вели себя недостойно. Стоит только вспомнить трагедию «Титаника». Лишь воля капитана защитила женщин и детей от мужчин, готовых на всё ради собственного спасения. Так стоит ли удивляться, что…
Сэр Генри едва не подскочил на своём кресле от гнева:
— Да как вы смеете такое говорить? Как смеете сравнивать? Вы не были в нашем лагере, когда полыхали палатки и только чудо помогло спасти находки в гробнице Херемона.
— Я видел такое, что не являлось вам в самых страшных кошмарах... Так что могу вообразить, что там творилось, — ответил кот, выпуская и втягивая когти. — Но сейчас не мой вечер воспоминаний. Так что лучше скажите, что было с профессором Заммлером?
Учёный вздохнул, утёр со лба испарину и откинулся в кресле:
— Не знаю. Даже если он и прорывался к паромобилю вместе с Хэмптоном, после мы не нашли его ни живым, ни мёртвым. Он словно в воздухе растворился, понимаете?
— Или переждал опасную ситуацию в какой-нибудь пустой гробнице. Вряд ли у вас было время обыскивать каждую из них?
Сэр Генри пожал плечами. Очень удобный жест. Не попадёт на восковой валик в отличие от любого необдуманного слова.
— Как бы там ни было, ни меня, ни мисс Глумовой не было в те минуты рядом с Хэмптоном. Мы сами прятались в гробнице Аменнахта вместе с О’Донной. Думаю, Шон уже рассказал вам всё в подробностях. Как мы готовились держать оборону, сидя во мраке, как прислушивались к выстрелам и воплям, доносившимся снаружи. И как неожиданно к нам явилось спасение в лице Василия Глумова и его товарищей.
Южный оазис, 1905 год
Когда к ним присоединился Генри, пропала та сладкая тягучая атмосфера, которая возникла, когда Аменхор показал ей воспоминание из своего детства. На краю сознания мелькнуло недовольство, так и не сформировавшееся в чёткую мысль: «Лучше бы его здесь не было». Дарья прихлопнула её, как назойливого комара.
Было что-то мучительное в том, что теперь, в присутствии ожившей мумии, приходилось следить не только за тем, что говоришь, но и за тем, что думаешь. Особенно когда приходится делать это рядом с новоиспечённым женихом. Определённо, Генри прав. Когда они поженятся, надо подыскать Аменхору отдельное жильё. И не важно, где они поселятся, в Лондоне, в Москве или в Каире.
Генри уловил эту мысль и ответил потоком благодарности, смешанным с рассуждениями о том, где им лучше свить семейное гнездо. Перед глазами у Дарьи замелькали картины зелёных полей, разделённых живыми изгородями, и маленьких домиков, сменяющихся старинными корпусами и церквями то ли Оксфорда, то ли Кембриджа.
В ответ на это Аменхор отправил им несколько ярких образов горящего лагеря, перекошенное злобой лицо Хэмптона, а завершил всё образами ритуала, который профессор Заммлер устроил в пустыне. Послание читалось настолько однозначно, что на какие-то несколько секунд Дарье показалось, что она зависла в беззвучной пустоте. Они всё ещё сидели в гробнице Аменнахта, не зажигая лампы, отрезанные от всего остального мира.
«Я мог бы немного, — начал голос Аменхора в её голове, — воздействовать на охранников». За этой короткой фразой последовало пугающее зрелище: двое рабочих-арабов, свалившись один на другого, бьются в судорогах в узком проходе между ящиками с мумиями. Генри откликнулся на это потоком плохо переваренных эмоций, так что Дарье показалось, что у неё вот-вот взорвётся голова.
«Нет-нет, я не собираюсь их убивать. Только припугну, чтобы они пропустили нас к этой, как вы её называете…»
Генри тут же любезно вообразил паромобиль и двух его стражников.
«Ну хоть сейчас они не ссорятся», — подумала Дарья, и облегчение, которое она испытала в эти секунды, почти ощутимо разлилось в воздухе.
«Мы не можем просто обезвредить охрану и бежать. Я не знаю, в каком состоянии сейчас машина. Если нам не хватит топлива и воды, или если там что-то сломалось, мы либо не сдвинемся с места, либо застрянем в пустыне. Надо подумать, как проверить её, не привлекая внимания», — продолжил Генри. Дарья с удивлением отметила, что в её сознании голос жениха, довольно приятный, обрастает новыми обертонами и становится как будто глубже. Вот прихоти восприятия! Интересно, как «слышат» её Генри и Аменхор?
«Если бы можно было как-то отвлечь или усыпить их ненадолго… — подумала она и добавила, обращаясь напрямую к ожившей мумии:
— Вы сможете? Только без издевательств. Нам не надо, чтобы на их вопли и стоны сбежались посторонние».
«Я постараюсь, — ответил Аменхор. — Но для этого мне надо будет как-то дотронуться до них».
«Не нравится мне эта идея, — отозвался Генри. — Может быть, лучше поискать снотворное в запасах Спенсера и опоить их?»
«Мой способ надёжнее, но, если вам так будет угодно, можно сперва попробовать просто усыпить их, — согласился Аменхор. — Впрочем, если ничего не выйдет, я сделаю по-своему».
Генри вздохнул так тяжко, что звук, казалось, эхом отдался в стенах гробницы. Дарья нащупала в темноте руку жениха, крепко пожала её, и тут же услышала в своих мыслях: «Мы пришли сюда, чтобы взять клятву, что Аменхор больше не повредит никому из людей. И вот уже я соглашаюсь, чтобы он творил с этими несчастными, виноватыми лишь в том, что они оказались не в том месте не в то время, что-то противоестественное, потому что сам, в одиночку, вряд ли смогу защитить вас».
Она положила голову на плечо Генри, уткнулась носом ему в шею и прошептала:
— Я всё равно любила и люблю вас. Несмотря ни на что.
***
Аменхор отставал. Сон, еда и несколько глотков воды сотворили с ним настоящее чудо — он ходил ещё быстрее и легче, чем с полчаса назад, но некоторая заторможенность движений осталась. Дарья вспомнила одного из своих бесчисленных двоюродных братьев, Савву Меньшого, который с младых ногтей подволакивал ногу и говорил так, будто у него каша во рту. Ей было не в новинку подстраиваться под чей-то медленный шаг и внимательно прислушиваться к неразборчивой речи.
А вот Генри понемногу закипал. Они шли по открытой местности, и если бы сейчас местные не были бы заняты похоронами, а оставшиеся члены экспедиции не торчали в палатке Хэмптона, появление страдальца Генри, самой Дарьи и колченогого незнакомца могло вызвать лишние вопросы. Но пока судьба хранила их.
Устав от необходимости постоянно оглядываться, художник, не спрашивая разрешения даже мысленно, подхватил Аменхора под локоть и потянул за собой. Вид у Генри при этом был такой, словно ему пришлось дотронуться до куска тухлого мяса. Дарья улыбнулась и взяла жреца за другую руку, и дело пошло на лад. Последние две сотни шагов они преодолели как раз перед тем, как из палатки, где проходило совещание, показался Льюис.
Дарья почувствовала, как сердце у неё ухнуло в пятки. Её волнение передалось Генри и Аменхору, и они прибавили ходу. Но Льюис, раздражённо чиркающий спичкой по коробку, кажется, не заметил их.
Генри втолкнул Аменхора в свою палатку и сам вошёл следом. Дарья замешкалась у входа. Что-то в самой позе Льюиса говорило о том, как он взбешён. Что же случилось там, на совещании? Почему он вышел, а остальные остались у Хэмптона?
«Вы разбираетесь в лекарствах?» — прозвучал в её сознании голос Генри.
Дарья помотала головой и только потом, сообразив, что жених её не видит, ответила: «Нет».
«Тогда оставим Аменхора у меня. Вы первой пойдёте к Спенсеру, я следом. Если вдруг старик окажется на месте, придумаем, что… Что у меня заболела голова. Или ещё что-нибудь. Я готов снова отдаться в руки нашего эскулапа».
«Согласна. Но что, если к вам вернётся О’Донна?» — Дарья во всех подробностях представила себе ирландца.
«Я почувствую, что он рядом, и спрячусь. Можете быть спокойны», — откликнулся Аменхор.
«Значит, я могу идти», — подумала Дарья и направилась к палатке старого доктора.
Спенсер ещё не вернулся. Да и Льюис, докурив, снова скрылся в штабе Хэмптона.
Дарья сделала Генри знак идти к ней.
Медицинский саквояж, где хранились шприцы, набор хирургических инструментов и бесчисленные склянки с лекарствами, нашёлся не сразу. Пришлось поднять вверх дном всю палатку, прежде чем он показался из-за чемоданов и дорожных сумок, в которых старик хранил не только свои вещи, но и изрядный запас книжек о приключениях.
Пока Генри рылся в содержимом аптечки, бормоча под нос: «Не то, не то, всё не то», Дарья принялась за изучение дорожной библиотеки доктора. Кроме «Клеопатры» в ней нашлось не меньше дюжины романов Хаггарда, один даже с посвящением и фотокарточкой автора. Был там и Луи Буссенар, и Конан Дойл, и Киплинг, и писатели, о которых она до того и не слышала. «Вот удивительно, — подумала Дарья. — Он ведь сам прожил жизнь, полную приключений и путешествий, видел то, о чём другие только мечтают… Да он сам мог бы написать десятки таких книг, а вот, поди ж ты, возит их за собой по всему миру!» Мысль, что в отставном враче, циничном и не слишком человеколюбивом, прячется восторженный мальчишка, поразила её до глубины души.
— Вы нашли что-нибудь? — спросила она у чертыхающегося Генри.
— Нет. Разве что это. — Он вытащил из саквояжа склянку тёмного стекла с латинской надписью на боку. Дарья подошла поближе, чтобы рассмотреть её, и почувствовала лёгкий эфирный запах. — Спенсер использовал его для наркоза. С его помощью можно будет усыпить наших стражей, но придётся постараться…
— А может, — Дарья отложила в сторону сочинения Киплинга, — для начала попробовать их подкупить?
— Я уже пытался, — сказал Генри, пряча склянку в карман. — Но понимаете, подкупить можно того, у кого есть хоть какой-то материальный интерес! А наши стражники — фанатики. Они убеждены, что мы потревожили то ли джиннов, то ли просто мёртвых царей. Их не интересуют деньги, они хотят сжечь эту проклятую мумию. — Последние слова он произнёс с нескрываемым наслаждением. От Аменхора их отделяло больше тридцати шагов, и ни слова, ни мысли не достигали его чуткого слуха. — А теперь давайте наведём здесь порядок, пока Спенсер не вернулся и не застал нас на месте преступления.
Но едва Генри, встав на четвереньки, успел запихнуть под походную кровать врачебный саквояж и принялся укрывать его сумкой с книгами, как полог палатки распахнулся, и на пороге показался старый доктор. Несколько мгновений он наблюдал, как художник выбирается из своего тесного узилища, прежде чем откашляться и задумчиво произнести:
— Как вижу, вы уже совершенно здоровы, мистер Карпентер.
Дарья, сперва оцепеневшая от неожиданности, негромко засмеялась. Она ждала громов и молний, и невозмутимость Спенсера приятно обрадовала её. Генри, красный и смущённый, встал перед ним, отряхивая колени:
— У меня… знаете… — Заготовленные заранее слова будто завязли у художника между зубами, и теперь он просто прятал глаза, словно нашкодивший школяр.
— Вам ведь были нужны мои лекарства, — с ласковым вниманием продолжил старый доктор. — Для чего?
Генри молчал. Дарья не выдержала и честно объяснила Спенсеру, что они задумали. Не упоминая Аменхора, естественно.
На удивление, Спенсер поскрёб тщательно выбритый подбородок и сказал:
— Вам не нужно было лезть в мои вещи без спроса. Вы могли бы просто попросить. Тут намечается что-то крайне неприятное, и, как подсказывает мой военный опыт, дамам лучше уехать как можно быстрее.
— Так, может, стоит пойти на уступки нашим рабочим, выполнить их требования и убраться отсюда? — спросил Генри.
Смущение, охватившее его несколько минут, прошло, и он деловито складывал разбросанные вещи Спенсера обратно в чемодан.
— Вот и О’Донна так считает. И Льюис. Они давно отдали бы им эту треклятую мумию, если бы… Если бы она не пропала. Вы ведь, полагаю, слышали, что она пропала? И теперь Хэмптон рвёт и мечет, требуя, чтобы мы оставили все прежние дела и искали её. А я считаю, надо взять любую из тех, что лежит у нас в хранилище, и отдать её на расправу. Всё равно никто из этих дикарей не видел настоящую.
Дарья вздрогнула. Ей вспомнился хоровод крылатых душ, летавших над ней, когда она первый раз встретилась с Аменхором. Отдать мумию на растерзание фанатикам значило убить одну из этих Ба. Пойти на такую жестокость она была не готова.
— Но нельзя же так! Это ведь… — Дарья едва не сказала «живые люди», но вовремя одёрнула себя, напомнила, что старый доктор не знает того, что успела узнать она. — Это ведь историческая ценность. Реликвия! Сокровище!
— Я понимаю ваше желание защитить своё имущество, — ответил Спенсер. — Но поверьте, мы имеем дело с дикой, беспощадной силой. Пока наши рабочие заняты похоронами, но кто знает, не придут ли они этой ночью с факелами и ружьями, чтобы предать огню всё, что мы нашли, вместе с нами? Не лучше ли пожертвовать одной, самой жалкой мумией, чтобы спасти все находки и жизни людей?
Дарья посмотрела на Генри. Сейчас она жалела, что Аменхор слишком далеко отсюда, чтобы можно было просто обмениваться мыслями между собой.
— А вы что думаете, мистер Карпентер? — продолжил старик.
— Я думаю, что надо добраться до города и сообщить местным властям о том, что тут происходит. И попросить их принять меры. Вот что я думаю. И если мы с мисс Глумовой поторопимся, мы сможем успеть поднять тревогу ещё до заката.
***
Спенсер одобрил их идею использовать средство для наркоза. Сказал:
— У меня, конечно, есть хорошее снотворное, новое, но уже проверенное. Да только горькое на вкус. Боюсь, наши друзья не оценят такое угощение. Да и… На их месте я бы не решился брать у гяуров ни еду, ни питьё. Так что эффект неожиданности, платок на лицо — и путь к свободе будет для вас открыт.
Дарья даже удивилась, как спокойно старый врач давал им совет, как лучше усыпить охрану. Ей хотелось спросить, мол, как же клятва Гиппократа, но по здравом размышлении она решила помолчать. Что-то подсказывало, что Спенсеру не раз приходилось делать вещи гораздо хуже этой.
Когда они вернулись в палатку Генри, чтобы собрать вещи, Аменхор сидел за столом и изучал наброски, которые художник успел сделать за время экспедиции. Судя по смеси удивления и осуждения, висящей в воздухе, современное искусство пришлось ожившей мумии не по душе.
Генри тоже был возмущён. Как так, чужой человек копался в его работах без разрешения, да ещё и критиковал их! Дарья испугалась, что сейчас в палатку ударит молния: таким гнетущим стало напряжение между двумя мужчинами.
Аменхор отложил очередной лист в сторону и взял из пачки новый карандашный набросок. Это был первый рисунок, который не вызвал у него ни гнева, ни удивления. Скорее любопытство. Он долго вертел его и так и эдак и наконец передал Дарье с вопросом: «Что здесь изображено? Я не понимаю».
Она взяла листок в руки и с удивлением увидела на нём странную картину: дебелая девица в кокошнике ехала в паланкине, который несли на плечах четыре медведя с человеческими головами. В одном из зверей узнавался Хэмптон, в другой — Льюис, в третьем — сам Генри, а лицо четвёртого, хоть и было ей знакомо, не вызвало в памяти никаких ассоциаций. Рядом с медведями красовалась надпись «Наша госпожа».
— Это что, карикатура на меня? — спросила Дарья с лёгким смешком.
В их семье было принято рисовать друг на друга шаржи, и этот рисунок нисколько не расстроил её. А вот Генри…
Покраснев, кажется, до самых кончиков волос, он выхватил у неё из рук листок и разорвал пополам.
— Стойте, стойте, не надо! — взмолилась Дарья. — Я нисколько не обижена на вас. Остановитесь, не рвите! — Генри замер, держа в руках уже не два, а четыре обрывка бумаги. — Давайте сохраним её для нас. И для наших детей.
— Хорошо, — не отводя взгляда от Аменхора, ответил Генри. — Если вы так просите, я больше не буду. Пусть они напоминают мне, каким я был глупцом. Понимаете, я нарисовал этот шарж, когда Хэмптон только объявил, что вы приедете в наш лагерь с инспекцией. И мне до сих пор кажется, что во всём том безумии, которое здесь началось после вашего прибытия, есть и моя вина. Если бы не мой рисунок, вас приняли бы совсем по-другому.
— Но вы же знаете, что это не так. Что дело в Хэмптоне и его прихвостне, а не во мне, в вас или даже в Аменхоре?
— Знаю. — Генри бросил то, что осталось от его рисунка, на стол. — Но от этого мне не легче.
Грозовая туча, нависавшая над ними во время разговора, пролилась дождём сожалений.
Дарья посмотрела на Аменхора. Тот наблюдал за очередным их объяснением с выражением полнейшей невозмутимости на лице, и сказать, ведал он, что делает, когда показывал ей карикатуру, или искренне не понимал, к чему это приведёт, было невозможно.
«Надо спросить при случае», — подумала Дарья и отправилась помогать жениху собирать сумки. Генри в это время заряжал маленький, похожий на дамский пистолет.
***
Паромобиль охраняли двое совсем юных египтян в длинных тёмных рубахах. Когда Дарья, Генри и Аменхор, держась поближе к скальному массиву, в тени которого и стояла машина, приблизились к ним, грозные стражи были заняты. Сидя на песке, они увлечённо играли в какую-то простенькую игру с камушками.
«Удивительно! Мы с братьями обожали её! — раздался голос Аменхора в мыслях у Дарьи. — Вот уж не думал, что её помнят до сих пор». На мгновение перед глазами мелькнула почти знакомая картина: тот же дом из кирпича-сырца, тот же двор с пальмами, и три смуглых голых мальчишки, поджав ноги по-турецки, хлопают руками по песку и бросают гладкие камни.
«В этих краях вообще мало что изменилось», — заметил Генри, доставая бутылку со средством для наркоза. Волшебное видение тут же рассеялось, будто его и не было.
«Подождите, я попробую по-другому», — предложил Аменхор.
«Мы же договаривались, никаких магических штучек!» — тут же возмутился художник.
«Я только поговорю с ними. Нам есть что обсудить», — ответил Аменхор, решительно — настолько, насколько позволяла хромота, — выступая вперёд.
Последняя мысль Генри: «Если у вас ничего не получится, мы не сумеем их усыпить», — полетела ему в спину.
Дарья почувствовала, как между лопаток у неё пробежал холодок. Ожившая мумия второй раз подряд сделала то, что нужно ей, а не то, о чём они договаривались. Вероятно, и история с шаржем произошла не просто так.
Аменхор, между тем, подошёл к играющим, осторожно опустился на корточки и спросил что-то на арабском. Юноши, увлечённые своим занятием, вздрогнули от неожиданности и воззрились на него. Он повторил свой вопрос, прибавив к нему какую-то шутку. По крайней мере, оба охранника заулыбались так, что их белые зубы засверкали на солнце.
«И когда только он успел узнать их язык?» — подумала Дарья, и тут же в памяти всплыл короткий образ: худая, будто выточенная из эбенового дерева нога, торчащая из узкого прохода в гробнице Херемона. Русский от неё, английский от Генри, арабский от тех несчастных… Ей в голову пришла странная мысль, что, если бы на месте рабочих оказался Заммлер, Аменхор смог бы читать Гёте в оригинале.
«Только вряд ли понял бы там хоть что-то!» — отозвался Генри. Несмотря на все тревоги и заботы, он не мог простить ожившей мумии выходки с его рисунками.
А Аменхор уже и сам бросал камушки вместе с двумя юношами. Получалось у него плохо, и они смеялись над ним, но игры не прекращали. А он понемногу что-то объяснял им, так что оба охранника в какой-то момент подняли головы и замахали руками Генри и Дарье, то ли предлагая присоединиться, то ли подзывая к паромобилю. И в то же мгновение глубокий голос Аменхора произнёс: «Они сказали, что выпустят нас отсюда. Но лучше поторопиться».
Дарья и Генри отлепились от скалы и быстро подбежали к машине.
***
— Кажется, нам повезло, — сказал Генри, закончив с осмотром паромобиля. — Воды хватит, топливо, — тут он заглянул в большой деревянный ящик, прицепленный к задней части механического чудовища, — есть. Полчаса возни — и мы уедем отсюда.
Ладья Ра уже миновала зенит и медленно, но верно двигалась к вратам загробного мира. Дарья достала корсетные часики со скарабеем посмотреть, сколько времени. Не так уж и поздно. Если им очень повезёт, они успеют вернуться в город до заката, а там, глядишь, получится уговорить местных чиновников прислать людей, чтобы подавить бунт. Хотя они могут встать на сторону своих рабочих или просто умыть руки. Как знать…
Аменхор возился с их охранниками. Оба юноши не замечали в ожившей мумии ничего подозрительного. Пусть он двигается странно, пусть плохо говорит и одет по-европейски, но в остальном почти неотличим от них. Дарье подумалось, что далёкие прапраправнуки её мумифицированного друга могли бы выглядеть так же. Аменхор поймал эту её мысль и ответил потоком не слишком оформленных, но очень печальных образов, среди которых мелькнула большеглазая девушка в чёрном парике и белом платье, украшенном цветными медальонами.
«Это ваша сестра?» — спросила Дарья.
«Жена, — ответил Аменхор. — Она умерла вскоре после свадьбы».
Поток образов сменился, замелькали огни, люди, бегающие по дому, люди, шепчущие заклинания, девушка, бьющаяся в испарине на узком ложе, девушка, без движения застывшая в окружении жрецов-бальзамировщиков, длинная процессия, несущая саркофаг в гробницу…
«Мне очень жаль», — подумал Генри, подбрасывая уголь в ненасытную топку. Машина понемногу начинала оживать.
«Мы видели её? Она была там, в хранилище?» — спросила Дарья. Было бы неловко, если бы она повстречала жену своего знакомого, но даже не поздоровалась с ней, потому что была не представлена.
«Ещё нет. Я знаю, что она здесь, рядом, вместе со своими родными. Спит, и сон её покуда никем не потревожен. А у нас, кажется, гости», — последние слова даже в голове Дарьи звучали напряжённо.
«Кто?» — тут же откликнулся Генри.
Вместо ответа Аменхор послал ему образ Хэмптона и Заммлера. В руке у старого профессора что-то матово поблескивало.
«Вам лучше спрятаться. Хотя бы за машиной, — попросил Генри. Сам он тоже отступил к скале и достал из спрятанной под дорожной курткой кобуры пистолет. — Я попробую поговорить с ними, но если ничего не выйдет…» — закончить мысль он не успел. Раздался громкий хлопок, следом болезненный вскрик, и один из египтян-охранников, суча ногами, повалился на песок рядом с паромобилем. Дарья резко села и подползла к переднему колесу в поисках защиты. Генри последовал её примеру и вжался в заднее колесо.
Грянул второй выстрел, и другой юноша рухнул на землю как подкошенный, не проронив ни единого звука. Сквозь просветы между ступицами Дарья увидела, как набухает от крови его тюрбан. Надо было отвернуться, не смотреть, не смотреть, но у неё не хватило сил отвернуться.
За вторым выстрелом последовал третий и четвёртый. Пули с отвратительным хлюпаньем вошли в чьё-то тело.
«Меня, кажется, ранили», — сообщил Аменхор. Генри отозвался волной чистых, беспримесных эмоций, намекающих, что надо отползать, но тут Дарья, сходившая с ума от страха и неопределённости, совершила ту же ошибку, что сделали до неё Лотова жена и Пандора. Она поднялась на ноги и успела заметить, как на спине Аменхора распускаются два алых цветка, до того, как острая боль пронзила её голову. Мир взорвался цветными брызгами и погрузился в темноту.
На этот раз над ней не кружился хоровод из Ба. Только белая цапля Ах легко и незаметно выпорхнула из её груди и устремилась к солнцу, оставив на земле ставшее тяжёлым и ненужным тело. Её собственная Ба с тоскливым криком носилась в воздухе, задевая крыльями то трубу паромобиля, то спину Генри. А Ка стояла рядом и наблюдала, как её жених, ревя от невыносимой душевной боли, словно раненый зверь, всадил одну пулю в лоб Хэмптону, а второй, кажется, догнал убегающего Заммлера.
«Неужели это всё?» — спросила она пустоту. И спустя мгновение услышала голос Аменхора: «Вовсе нет, если вы не откажетесь от моей помощи».