ГЛАВА XII
Лондон, 1934 год
— Надеюсь, вы получили ответы на все свои вопросы, — сказал сэр Генри, с трудом сдерживая очередной зевок, — и на этом мы можем попрощаться. Признаться, такому старику, как я, вредно полуночничать.
Механикус вытащил из фонографа восковой валик, отложил его в сторону и нажал на кнопку на груди. Длинный раструб втянулся обратно внутрь механического кота, и он, церемонно наклонив свою большую голову, произнёс:
— От лица Географического общества благодарю вас за оказанную честь. Я передам материалы редакции, и через две, самое большое три недели они пришлют вам черновик статьи для согласования и исправлений.
— Весьма любезно с вашей стороны, — заметил учёный, волей-неволей перенимая выспренный слог своего собеседника. Сейчас, когда стало понятно, что их разговор окончен, это было не так сложно.
Кот достал из меховой складки на брюхе брезентовую сумку и принялся складывать в неё восковые валики с записями, каждый в своё отделение, проложенное картоном.
— Только позвольте уточнить одну вещь. Не под запись, разумеется, — проскрипел он как будто между делом. У сэра Генри нехорошо засосало под ложечкой. — Мы ведь оба знаем, что Дарья Глумова была убита в тот вечер во время восстания.
— Простите, что вы сказали? — не веря своим ушам, переспросил учёный. — Вы намекаете, что знаменитая путешественница и духовная учительница, которую все мы знаем, самозванка? И я не должен верить ни своим воспоминаниям, ни своим глазам?
— Я прямо утверждаю, что вы рассказали мне далеко не всё, что знаете. И умолчали о главном.
Сэр Генри лихорадочно перебирал в памяти, кто мог быть свидетелем их с Аменхором скорбного путешествия в гробницу Аменнахта с мёртвой Дарьей и безвестным умирающим египтянином на руках. Льюис, О’Донна, Спенсер, остальные — все они пришли позже. Разве что… Разве что Заммлер! Неужели он добрался до самого Географического общества?
Когда первое отчаяние рассеялось, Генри бросился искать немецкого профессора, которого считал если не убитым, то серьёзно раненым, но нашёл только кровавый след на песке. Сам Заммлер словно провалился сквозь землю.
— Я всё-таки не понимаю, о чём вы. Я сам помогал мисс Глумовой укрыться от взбунтовавшихся рабочих, сам передал её в руки брату, который отвёз её в Каир. И потом, уже в столице, мы вместе гуляли по Булакскому музею и ездили смотреть на пирамиды и Большого Сфинкса. Я помог ей познакомиться со своими друзьями и коллегами…
— Если вы так замечательно проводили с ней время, отчего вы расстались?
— В тот год она вошла во все модные салоны Каира и стала в них настоящей звездой. Там-то её и познакомили с этим её загадочным наставником, Омаром-аль-Хакимом, с которым она до сих пор колесит по свету, на радость экзальтированным натурам. Она и меня пыталась посвятить в глубины древней восточной мудрости, но я, видите ли, слишком скептически настроен к этим модным веяниям. Идеи мадам Блаватской, Алистера Кроули и прочих мистиков и эзотериков слишком далеки от меня…
— Иноверец, иностранец без роду, без племени, — как бы в задумчивости проскрипел Механикус, — странная партия для дочери ситцевого короля. И как только её родня допустила этот союз? Ведь Дарья Глумова могла найти себе ровню! Хоть среди своих, среди таких же толстосумов, хоть среди молодых и амбициозных учёных…
Сэр Генри дёрнулся, как от удара током. Даже спустя столько лет воспоминания о том, какой крах потерпели его надежды на семейное счастье — слабые, робкие надежды, если быть честным с самим собой, — ранили его сердце. Замешательство длилось не дольше пары секунд, но и это не ускользнуло от внимательных глаз механического кота.
— Я джентльмен, и всё, что могу сказать о личной и семейной жизни мисс Глумовой, это то, что она меня не касается. Но я всё ещё не понимаю, к чему вы клоните.
— Я клоню к тому, что, по свидетельству одного человека, жизнь Дарьи Глумовой по глупой случайности оборвала пуля из «Смит энд Вессона». И тот же человек спустя несколько лет встретил её, живую и невредимую, ничуть не постаревшую, на раскопках в Мероэ, которые она по уже сложившейся традиции устроила на деньги своего брата. Единственного из семьи Глумовых, с кем она сохранила связь.
«Всё-таки Заммлер, — мрачно подумал сэр Генри. — Надо было добить его тогда, на месте», — а вслух, теряя остатки самообладания, спросил:
— И кто же этот человек?
Кот, прищурив оба глаза, живой и стеклянный, промурлыкал:
— Я не был бы лучшим агентом Географического общества, если бы так легко сдавал своих информантов. Но… — Тут он легко оттолкнулся лапами от кресла и, перелетев через стол, приземлился на колени учёного. Сэр Генри охнул, когда вся тяжесть Механикуса обрушилась на него. — Вы сами скоро сможете обо всём его расспросить. А пока настоятельно рекомендую не делать резких движений.
Механический зверь положил свою отблескивающую латунью и хромом лапу ему на шею рядом с сонной артерией, и тут же тонкая иголка — или это всё-таки был коготь? — проткнула кожу и двинулась дальше. С тихим шипением сдвинулся невидимый поршень, и сэр Генри застонал и заёрзал на месте от невыносимой боли. Ему казалось, что в кровь влился расплавленный металл, сжигающий всё на своём пути.
— Я говорю, не дёргайтесь, — прошипел Механикус. — Будет хуже.
— Что вы сделали со мной? Зачем? — из последних сил прошептал учёный.
— Чтобы вы были немного сговорчивей и не мешались под ногами, когда сюда придут гости…
Южный оазис, 1905 год
Дарья видела и слышала всё, что происходило вокруг, как сквозь толщу воды. Голоса Генри и Аменхора, стон умирающего юноши-охранника, гудение бесполезного уже паромобиля…
Она опустила взгляд на то, что ещё несколько минут назад было ею. Смотреть на тело, безвольно распростёртое на земле и абсолютно неподвижное, было страшно. Она ждала, что увидит вместо своего лица красное месиво, но шальная пуля пощадила его. Только маленькая точка во лбу и тёмное пятно на песке напоминали о том, что стало причиной трагедии.
Генри отбросил в сторону свой пистолет и, упав на колени, приник головой к её коленям и горько, монотонно завыл. Душа Ба пролетела над ним, коснулась крыльями плеча и взмыла вверх, туда, где скрылась белая цапля Ах. Мир раздвоился в сознании Дарьи. Она снова видела себя, паромобиль, Аменхора и Генри одновременно и сверху, и с высоты человеческого роста, и всё, что происходило, казалось от этого странным и эфемерным.
«Я могу вернуть её. — Голос Аменхора, звучавший в её мыслях, не искажался, в отличие от звуков, которые доносились из мира живых. — По крайней мере, мне кажется, что я смогу это».
Содрогавшийся в рыданиях Генри замер и, как ей показалось, кивнул.
«Хотя, боюсь, она будет уже не такой, как прежде. Её Ах улетела, и уже никогда не вернётся. Но остальные души всё ещё здесь, с нами».
«Если они здесь, почему я их не вижу?» — оглядываясь по сторонам, спросил Генри.
«Потому что вы живы. Я мог бы, как тогда, разделить все ваши сущности, но это займёт слишком много времени. И тогда, боюсь, этот несчастный умрёт, и нам придётся искать новую подходящую жертву…» — Аменхор указал на лежащего у его ног юношу. Тот уже не бился и даже не стонал от боли, но все три его души пока что держались в теле.
«Вы хотите использовать его, чтобы вернуть к жизни Дада?»
«Это единственный способ. Он всё равно погибнет, минутой раньше, минутой позже. Мы не сможем спасти его. Вы готовы?»
Дарье было странно слушать, как двое мужчин решали её судьбу за неё, но вмешаться в их разговор не могла — Генри всё равно её не услышал бы, — и пока что вынуждена была молча наблюдать со стороны, как её жених наконец поднялся на ноги и, пошатываясь как пьяный, обошёл паромобиль, чтобы проверить, как там раненый.
«Что я должен сделать?»
«Нам надо найти укромное и тихое место, чтобы я попробовал забрать его Ах и вернуть вашу невесту к жизни».
Несколько минут спустя скорбная процессия двинулась обратно к гробнице Аменнахта. Первым шёл Аменхор с её телом на руках. После недолгих обсуждений было решено, что доверить ему умирающего юношу нельзя: слишком велика была вероятность, что он отдаст египетским богам все три души раньше времени, — и за столь деликатную миссию взялся Генри. Раненый стонал и упирался из последних сил, когда его пытались сдвинуть с места, и пришлось воспользоваться средством для наркоза, которое так любезно предоставил им Спенсер. До чуткого внутреннего слуха Дарьи долетали отголоски мыслей, какими Генри убеждал себя, что действует для общего блага, и ей становилось жалко своего жениха, которому приходилось идти на очередную сделку с совестью.
И вот теперь она шла по песку следом за Аменхором, удивляясь, что душе Ка тоже приходится ходить по земле, а не мчать, раскинув руки, в поднебесье. Генри замыкал шествие. Иногда его рука проходила сквозь спину Дарьи, и художник словно бы ощущал это и замедлял шаг.
«А если бы он не согласился, — спросила она у Аменхора, — вы бы не стали меня возвращать?»
«Стал бы. Правда, сначала пришлось бы усыпить вашего жениха. Может быть, даже этим его чудо-средством».
«А если бы я отказалась от вашего предложения сама?»
«Я проводил бы вас до врат Дуата, прочёл над вами „Книгу выхода в день“, а потом вернулся и сделал так, чтобы тот человек, — Аменхор в подробностях вообразил, как выглядит Заммлер, — позавидовал моей участи».
***
Путь до гробницы был недолгим, но за это время Дарья успела привыкнуть к своему новому состоянию и стала замечать вещи, скрытые от живых. Во-первых, оказалось, что её Ба — не единственная в небе. Рядом с ней кружили ещё две птицы с мужскими лицами — Хэмптона и того самого охранника-египтянина, сражённого первым выстрелом. Ка обоих мужчин, одинокие и растерянные, стояли рядом с их телами, не понимая, как они здесь оказались и что делать дальше. Дарье даже захотелось подойти к профессору и спросить, стоила ли его авантюра всего этого, но подумала, что старик может задать ей тот же вопрос. И она, не сбавляя шага, двинулась дальше.
Во-вторых же, её душа-Ба заметила, что профессор Заммлер, рухнувший на песок, когда Генри выстрелил в него, жив, хоть и серьёзно ранен в ногу. Он лежал, притворяясь мёртвым, и выжидал, пока Аменхор и Генри займутся своими делами. Едва они сдвинулись с места, немец сперва отполз в сторону, а когда понял, что противникам не до него, поднялся на ноги и похромал в противоположную сторону. Ба со своей высоты заметила его шатающуюся фигурку.
Дарья потянулась к Аменхору волной сбивчивых образов, но тот только помотал головой и ответил: «Потом. У нас мало времени».
В темноте зрение души-Ка было гораздо лучше, чем у живых, и Дарья увидела, как Аменхор положил её тело на пол, а рядом Генри устроил раненого и ощупью, не доставая из кармана фонарик, проверил его пульс. Хоть сердце юноши ещё билось, чувствовалось, что жить ему оставалось совсем недолго.
Аменхор опустился на пол, положил её голову себе на колени и попросил художника сделать то же самое с раненым. После недолгой возни Генри выполнил всё, что от него требовалось, и ритуал начался.
Сперва Аменхор в подробностях вообразил Заммлера, склонившегося над его последним пристанищем, шепчущего некое то ли заклинание, то ли ритуальную формулу на незнакомом языке. Он несколько раз вызывал это воспоминание из омута памяти, пока не смог разобрать в подробностях каждое слово, произнесённое учёным, и только тогда заговорил сам, наклоняясь к самому уху Дарьи. И пусть призыв был обращён к её бренной оболочке, душа-Ка сама потянулась вниз, к распростёртому на полу телу. Душа-Ба, метавшаяся под потолком гробницы, спикировала ей на грудь.
Аменхор повторил заклинание второй раз и третий, и с каждым словом, с каждым слогом обе оставшихся души всё теснее принимались к её телу, пока не провалились в него полностью. Дарья почувствовала, что осознаёт всё, но не может пошевелиться.
По знаку своего Аменхора Генри вложил в руку раненого юноши её ладонь, и тёплое биение жизни потекло из умирающей плоти в оживающую. Дарья тянула из их незадачливого охранника силу, ощущая, как стучит сердце, застывшая кровь растекается по жилам и лёгкие горят от невыносимого желания вдохнуть. Она с шумом втянула воздух, и вместе с ним буквально выдрала из груди умирающего искру жизни — белую цаплю. Ах.
«Кажется, у нас получилось», — прозвучал в ушах голос Аменхора.
«Получилось», — отозвался Генри.
Дарья открыла глаза. Она всё ещё прекрасно видела в темноте, но мир на этот раз обрёл ясные очертания, будто она наконец вынырнула из воды. Слабо улыбаясь, понимая, что жених всё равно этого не разглядит, она шепнула: «Я здесь, я с вами» — и коснулась кончиками пальцев его колена.
Генри вздрогнул и зарыдал, кажется, от облегчения.
***
Всё, что происходило в следующие несколько часов, смешалось в её сознании. Дарья помнила, что они долго оставались в своём убежище, не рискуя выбраться наружу, потому что опасались Заммлера и его нападения. Кроме того, каждое движение давалось ей с трудом. Не так тяжело, как Аменхору в первые часы после возвращения к жизни, конечно, но даже просто поднять руку или повернуться на бок было непросто. Крепкий сон, вода и сытный ужин помогли бы ей, но где достать хотя бы вчерашнюю хлебную лепёшку, когда рядом бунт и стрельба? Оставалось смежить веки и погрузиться в дремоту.
Она спала, свернувшись на полу, поджав колени к груди, не выпуская руку Генри из своей, будто жених оставался последней ниточкой, связывающей её с миром живых. Сквозь дрёму она слышала, что Аменхор выходил на разведку, но вернулся с неутешительными новостями: восставшие рабочие ворвались в лагерь археологов, подожгли несколько палаток, началась стрельба, и было совершенно неизвестно, чем всё это закончится. Безмолвный разговор двух мужчин, обменивающихся образами и воспоминаниями, разбудил Дарью.
Одна мысль скребла и царапала её с того мгновения, как обе души вернулись в тело. Она ясно помнила, как два кровавых цветка распустились на спине Аменхора как раз перед тем, как третья пуля сразила её наповал. А теперь ожившая мумия носила её на руках, совершала ритуалы и ходила в разведку как ни в чём не бывало, хотя простому человеку явно хватило бы меньшего.
«Как ваши раны?» — спросила она у Аменхора, прерывая спор о том, как лучше забаррикадироваться в гробнице на случай, если восставшие помчатся туда в поисках источника проклятия.
«Вот эти? — Он направил Дарье и Генри поток образов и ощущений, которые испытал в те секунды, когда профессор Хэмптон выстрелил в него два раза подряд. — Кажется, они зажили». Для верности Аменхор пошарил ладонью по груди и спине.
«Значит, пулей его не возьмёшь, — тут же откликнулся художник. — Как мы с вами и предполагали».
«Я мог бы встретить наших гостей, если бы вы показали мне, как обращаться с этой штукой. И тогда у вас было бы время, чтобы спрятаться и что-то предпринять».
Генри нехотя согласился, и оба мужчины погрузились в неинтересный Дарье разговор о том, как пользоваться пистолетом. Её жених конечно же не преминул напомнить, что в колледже был лучшим из стрелков среди однокашников, хоть и не любил стрелять, предпочитая перо и кисть, которые, как известно, могут нанести раны посерьёзнее, чем пули… Тут Дарья не выдержала и напомнила историю с карикатурой на неё, и Генри сразу сник, вернувшись к принципу работы огнестрельного оружия.
Сама она заинтересовалась тем, что сталось с убитым юношей-охранником. Едва ритуал закончился, её спутники поспешили отнести тело в погребальную камеру, подальше от живых. И вот теперь оно лежало на полу, странно запрокинутое и высушенное, будто пролежало в натроне все положенные по Геродоту семьдесят дней. Рот умершего был раскрыт в безмолвном крике, хотя Дарья знала, что, несмотря на ранение, несмотря на всю боль, его кончина была тихой и мирной, за что несчастный должен был благодарить доктора Спенсера и его лекарство.
Этот юноша во всём походил на Аменхора, и только головной убор и длинная рубаха выдавали в нём араба, жившего в начале ХХ века. Но если их снять…
Она спросила, нет ли у Генри какого-нибудь ножика, и весь следующий час вершок за вершком резала и рвала ткань, укрывавшую новоявленную мумию. Поначалу ей казалось, что она должна испытывать сожаление или отвращение к тому, что делает, но человеческих чувств почти не осталось в её сердце. Она видела перед собой задачу, которую следовало решить, и делала для этого всё необходимое. Это открытие встревожило её, но не сильнее, чем всё, что обрушилось на их головы в последние дни.
Едва она закончила с одеждами мумии и успела прибрать лоскуты, у входа в гробницу раздались чьи-то голоса, Аменхор занял свою позицию с пистолетом, но пускать оружие в ход не пришлось. Обладатель одного из голосов, говоривший по-английски с сильным русским акцентом, назвался Василием, и Дарья с облегчением поняла, что брат не только никуда не пропал, но как-то понял, что ей нужна помощь, и бросился спасать её.
«Ах, если бы он приехал немного раньше», — с грустью подумала она, и её сожаление отдалось потоком сочувственных образов от Генри.
***
В Каире она стала настоящим открытием во всех модных салонах. Не успевала Дарья открыть глаза, как горничная вместе с водой для умывания подавала ей с десяток записочек и приглашений на обеды, суаре и домашние концерты, и всюду её расспрашивали о раскопках, бунте среди рабочих и конечно же о «кричащей мумии». Обычными, молчаливыми, здесь было никого не удивить.
Частью светских знакомств Дарья была обязана Генри — он не обманул и ввёл её в круг своих друзей-учёных; частью — неуёмной энергии Василия, который быстро обзавёлся нужными связями на новом месте. Они-то и помогли ему, с ужасом узнавшему, что от сестры уже несколько дней не пришло ни единой телеграммы, собраться и отправиться на её спасение.
Лишь одного вида развлечений Дарья избегала в тот год. Напрасно известные медиумы и спириты зазывали её к себе — напрямую или через знакомых. Любое такое приглашение, сделанное самым учтивым образом, встречало решительный отказ. Духов и мистических сущностей, как тогда казалось, ей хватило на всю жизнь.
С Генри и Аменхором они жили порознь. Дарья не решилась признаться брату, что ответила согласием на предложение молодого художника, хоть и была уверена, что любимый Васюшка поймёт всё правильно. Может быть, если бы она нашла в себе силы рассказать об этом, Генри и ожившей мумии не пришлось бы скитаться по дешёвым гостиницам и знакомым, пока она жила в небольшом особняке в колониальном стиле, специально нанятом братом на ближайшие два месяца, которые предполагалось потратить на то, чтобы умаслить местных чиновников и подготовить её часть находок к отправке.
Но пусть Дарья и жила со своим тайным женихом порознь, виделись они едва ли не каждый день, если не на вечерах, то в Булакском музее и местном отделении Географического общества, где Генри помогал ей заполнять бесконечные бумаги. Было в этом своё, затаённое наслаждение: тайное пожатие руки, поцелуй, сорванный украдкой, несколько жарких слов, сказанных на ухо, — всё это распаляло воображение и обещало грядущее блаженство. Но Дарья видела, что жених как будто тяготится — только чем? Необходимостью скрываться или тем, что он так поспешно связал себя обещанием с мёртвой женщиной?
Порой ей казалось, что странное происшествие с перестрелкой было только дурным сном, но потом сосущее чувство под ложечкой возвращало её к реальности. Чужая душа-Ах, чужая искра жизни была как будто не по размеру ей, и из пустот в груди тянуло небытием. И самым горьким было, что она не могла разделить свою тоску и боль ни с кем, кроме Аменхора.
А тот смотрел на новый мир восторженным взглядом юнца. Его завораживали локомобили в полях, минареты мечетей и голоса муэдзинов, сладости на рынке, которыми он раз объелся так, что Дарья всерьёз испугалась за его здоровье. Но ожившую мумию, для которой несколько выстрелов из пистолета оказались не страшнее комариного укуса, тестом и мёдом было не пронять.
Едва он освоился в Каире и выучил какие-никакие правила приличия, Генри задумался о том, как ввести Аменхора в свет. После долгих обсуждений Дарья предложила выдать его за бродячего мудреца, почти дервиша, сына подданного Его Величества и некой юной красавицы из местных, которую жестокие родители вмуровали в стену сразу после рождения мальчика. Генри, как следует обсмаковав эту мысль, повысил отца Аменхора до русского генерала. На том разговор и закончился.
Бродячий мудрец Омар-аль-Хаким, знаток древних культов, произвёл среди экзальтированных особ настоящий фурор. Он купался в лучах незаслуженной славы, раздавал наставления, даже понемногу начал предсказывать будущее и изредка насылал на поклонниц грёзы о своём детстве в Южном оазисе.
Раз или два Генри приглашал его в Булакский музей. Там Аменхор с восторгом рассматривал древности, которые ушли в землю за тысячи лет до его рождения, а мумии царей, цариц и их бесчисленных отпрысков привели его в ужас и трепет. Может быть, потому что царственные Ба кружились под потолком, бросая гневные взгляды на святотатцев.
Ещё как-то раз Василий, договорившись о покупке станков в Асьюте, решил отметить успешную сделку пикником в тени пирамид. Событие вышло грандиозное, и ещё не одну неделю светские барышни обсуждали его в своих салонах. Впрочем, ни Дарья, ни её брат этих разговоров почти и не слышали: вскоре после пикника от Географического общества пришло известие, что все бумаги готовы и находки, сделанные в Южном оазисе, можно отправлять в Москву, а значит, и Глумовым настала пора возвращаться домой.
Но была у этого поспешного возвращения и другая причина. Именно там, в Гизе, под суровым взглядом Великого сфинкса и случилось решительное объяснение с Генри.
В последние недели Дарья замечала, что жених начал хандрить и злиться по пустякам. Не на неё, нет! Однажды он сорвался на официанте на званом вечере в честь чудесного спасения их экспедиции. В другой раз резко ответил одной известной немецкой певице, которая принялась расспрашивать его о чём-то личном. И наконец досталось клерку Географического общества, который слишком медленно заполнял его заявку. Дарья понимала, что гложет её жениха изнутри, но ничем не могла ему помочь.
И вот на пикнике, когда остальные гости, а с ними и Аменхор отправились покорять пирамиду Хуфу, Дарья отстала от их пёстрой толпы и жестом попросила Генри остаться с нею.
Они устроились в тени, которую отбрасывала Великая пирамида, и наблюдали, как группки туристов движутся по плато от одного грандиозного здания к другому. Дарья чертила зонтиком на песке какие-то знаки, Генри сидел, подперев голову руками, и, кажется, думал о чём-то своём. Оба они понимали, что после этого разговора их жизнь круто повернётся, и не решались прервать молчание.
— А всё-таки хорошо, что вы туда не пошли, — наконец заговорил Генри. — Там душно, темно и пахнет серой. Помню, как я был разочарован, когда бродил в переходах Великой пирамиды.
— Мне было важнее остаться с вами наедине, — ответила Дарья, втыкая зонтик в песок. — Я вижу, что-то мучает вас. Вы сами не свой.
Генри тяжело вздохнул, положил руку ей на колено и тут же отдёрнул, будто опомнившись, что они больше не в Южном оазисе:
— Я думал про нас. Про наше будущее. Ваши документы почти готовы, и скоро можно будет отправляться обратно, в Москву.
— Вы беспокоитесь из-за этого? Я собиралась ближе к отъезду поговорить с братом о нашей помолвке. Василий чудесный, вы ему очень понравились. Я всё расскажу про нас, и когда он будет готов, вы с ним всё обсудите… Думаю, он сможет убедить отца дать согласие. Если вы, конечно… — Она не договорила, смутившись, и заглянула жениху в глаза. Генри отвёл взгляд, и неприятная догадка поразила её в самое сердце. — Вы не хотите? Вы боитесь?
— Хочу. Я по-прежнему не собираюсь отказываться от своих слов и по-прежнему хочу, чтобы вы стали моей женой. Но да, я боюсь. Не вашего отца, нет. Он всего лишь человек, богатый, облечённый властью, но всё же человек. А вы теперь…
— Мёртвая невеста, ходячая мумия, — закончила за него Дарья. — Персонаж Эдгара По. И вы хотите, чтобы я освободила вас от вашего же обещания?
— Не знаю, — треснувшим голосом ответил Генри. — Я думаю, что смогу со всем справиться. С собой, со своим страхом. Но потом вспоминаю, как вы… Как ваше тело лежало на песке, и эта кровь… Я помню, как вы вытянули все силы и все соки из того несчастного! Не думайте, я ни о чём не жалею! Разве что о том, что дал Заммлеру уйти живым. Но теперь я боюсь вас, как до того боялся Аменхора.
Чувствовалось, что это сбивчивое признание далось ему нелегко. На лице Генри отразилась такая неизбывная тоска, что у Дарьи заболело бы сердце, если бы она была по-настоящему живой. Но теперь она чувствовала скорее досаду.
— Значит, вы ждёте моего решения? — твёрдо сказала Дарья. — Хорошо, я готова. Я освобождаю вас от вашего обещания.
Закончив, она быстро встала, надеясь поскорее удалиться, чтобы бывший теперь уже жених не увидел слёз обиды на её лице, но Генри успел обхватить её руки своими и прижался к ним лбом. Плечи у него дрожали.
— Знайте, что я больше никогда и никого не полюблю так, как вас, — проговорила она. — Та часть меня, что могла любить и чувствовать, сгинула там, в экспедиции. А вы, может быть, ещё сможете найти женщину, которая станет вам настоящей женой и матерью ваших детей.
Генри поднял на неё глаза:
— Послушайте, зачем вы сейчас это говорите…
— Я отпускаю вас. И клянусь, что не буду являться к вам во снах, как героиня какой-нибудь глупой баллады. Но и с вас возьму встречную клятву. Пообещайте, что никому и никогда не раскроете мою тайну.
Генри с трудом подавил желание возмутиться и тихо произнёс:
— Клянусь. Своей жизнью клянусь, что унесу вашу тайну в могилу.
Спустя несколько дней они друзьями простились в порту Александрии. На долгую память Дарья подарила Генри свои часики со скарабеем.