ГЛАВА VI

Лондон, 1934 год

Механикус нажал лапой себе на грудь, останавливая запись, но валик менять не стал. Готовился к вопросу не для протокола, решил сэр Генри.

— Вы ведь были влюблены в неё, не так ли? — спросил кот до того безэмоциональным голосом, что это звучало почти оскорбительно.

— Это не имеет значения. И не относится к делу. — Сэр Генри позвонил в колокольчик. Спустя минуту дверь кабинета открылась, и на пороге возникла горничная. — Марта, будьте добры, принесите мне чай. И молоко для моего гостя.

— Скажите, почему вы до сих пор не женаты, сэр Генри? — продолжил Механикус, будто не расслышав своего собеседника.

— Я женат на работе. Экспедиции, конференции, выступления с лекциями… Не слишком хороший фон для семейной идиллии, не находите?

— Вы сами говорили, что теперь в науке стало больше женщин. Неужели ни одна из ваших соратниц не годится на роль жены?

Сэр Генри набрал воздуха в лёгкие и сказал, с трудом сдерживая гнев:

— Если вы не перестанете лезть в мою личную жизнь, я возьму вас за шкирку вот этими вот руками и вышвырну за порог, как самого обычного кота, и не посмотрю на ваши заслуги перед Географическим обществом.

Механикус, вместо того чтобы подобраться, изображая испуг, втянул внутрь фонограф, выгнул спину и ощерил острые, тонкие, как иглы, зубы.

— На вашем месте я не стал бы угрожать лучшему агенту Общества. Коты, знаете ли, бывают разные…

— Я повторю, чувства, которые я тридцать лет назад испытывал к Дарье Глумовой, не имеют никакого отношения к открытию гробницы Аменнахта, — проговорил сэр Генри более спокойным тоном.

— Имеют, — парировал кот. — И вы прекрасно понимаете какое.

В дверь кабинета вошла горничная с подносом, на котором уютно устроились две бело-голубые веджвудские чайные пары, чайничек, молочник и вазочка с бисквитами. Приблизившись к Механикусу, девушка побледнела, а руки у неё задрожали так, что зазвенели ложечки, лежащие на подносе.

— Не бойтесь, Марта! Это наш гость из Географического общества. Он не причинит вам вреда.

Горничная молча кивнула, сглотнула и осторожно подошла к столу. Не разлить чай и молоко, не уронить драгоценную ношу получилось у неё с трудом, хотя механический кот давно принял благодушную позу и даже начал вылизывать лапу и издавать рокочущие звуки, которые хоть и не сразу, но можно было принять за мурлыканье.

В полной тишине она налила чай своему хозяину и наполнила молоком чашку для его гостя, поклонилась и быстро, спиной вперёд, покинула кабинет. Едва дверь за ней закрылась, Механикус прыгнул на стол и принялся лакать своё угощение. Учёный тоже взял свой чай, отпил глоток и отставил в сторону.

Краткая передышка, почти что водное перемирие, пошла их беседе на пользу, потому что кот, покончив с молоком, облизнул усы и вновь нажал кнопку у себя на груди, извлекая фонограф:

— Итак, вы стали сопровождающим и чичероне для очаровательной молодой особы. Что было дальше?

Сэр Генри поморщился то ли от резкого перехода от угроз к мирной беседе, то ли от того, что его вот так, походя, унизили, назвав чичероне, но всё же нашёл в себе силы ответить:

— Формально Хэмптон попросил меня рассказать мисс Глумовой, как делают зарисовки археологических находок. У неё это и в самом деле недурно получалось, и потом в своей монографии о некрополе в Южном оазисе я использовал несколько её работ. Сейчас все они хранятся в фондах Каирской исторической библиотеки…

— А на самом деле?

— На деле он попросил меня познакомить мисс Глумову с достопримечательностями оазиса. Провести её по руинам храма Амона, показать, что осталось от мастаб времён Древнего Царства…

— Короче говоря, всеми правдами и неправдами держать её подальше от раскопок, да? И вы никогда не задумывались, почему Хэмптон принял такое решение.

Сэр Генри облокотился о стол, сложил пальцы домиком и посмотрел на своего собеседника сквозь них:

— Видите ли… после того столкновения на торжественном ужине мнения моих коллег насчёт произошедшего разделились. Одни взяли сторону профессора. Их возмущало, что нашими работами будет командовать какая-то юная богатенькая дилетантка, которая ничего не смыслит в археологии, но может одним росчерком пера положить конец всей экспедиции. Но были и другие. Те, кто был недоволен Хэмптоном.

— Недоволен… Почему?

— Кто-то испытывал личную неприязнь. Кто-то, как тот же О’Донна, считал, что сам профессор не умеет работать и всё делает неправильно. Или, хуже того, недобросовестно. Он никогда не шёл на прямой конфликт с Хэмптоном, но в личной беседе высказывался определённым образом. И когда мисс Глумова приехала и за тем ужином показала зубки, партия недовольных профессором решила, что это их шанс повлиять на ситуацию. Так что, думаю, он старался отослать нас подальше, потому что опасался, что дело примет дурной оборот…

— А что в это время происходило с гробницей Аменнахта? Вы сказали, что перед приездом вашей покровительницы вход в неё был засыпан, чтобы не привлекать внимания до приезда мисс Глумовой. Неужели она не хотела поскорее узнать, что скрывается внутри? — Механикус испытующе посмотрел на учёного.

Сэр Генри снова откинулся в кресле, словно пытался спрятаться подальше от своего собеседника.

Южный оазис, 1905 год

В город её отвёз насмешливый О’Донна, тот самый, что шутил про медведя. Вопреки ожиданиям он был почти трезв и более не позволял себе сомнительных шуточек. Только заметил, когда они уже выехали из лагеря:

— А хорошо вы его припечатали, мисс Глумова!

— Я вижу, вы не слишком любите профессора…

О’Донна засмеялся так, что выпустил рычаг управления, и паромобиль тряхнуло и мотнуло в сторону.

— Никакой он не профессор, вот что я вам скажу. Он шарлатан! С хорошо подвешенным языком.

Дарья почувствовала, что внутри у неё всё холодеет, но не могла понять, что причиной этому странная манера управлять паромобилем, которую продемонстрировал её сопровождающий, или его заявление относительно Хэмптона.

О’Донна между тем снова взялся за рычаги, и поездка стала несколько приятнее.

— О, вы не думайте, что он оставит вас без ваших драгоценных находок. Вы получите всё, что причитается. На древности у Хэмптона нюх! Но вот когда дело доходит до… как это сказать… до того, что эти древности значат, он даёт волю воображению. Верите ли, он считает, что египтяне действительно постигли тайну жизни и смерти, и полагает, что именно их учение о трёх душах и загробном суде единственно верное! Удивлён, что он ещё не основал собственное тайное общество.

«Может быть, и основал», — подумала Дарья, вспоминая, в каких обстоятельствах она познакомилась с профессором. Спиритический сеанс и в самом деле неподходящее место для серьёзного учёного… Хотя чего только не бывает в этом мире!

— А что думаете вы? — спросила она больше из вежливости, чем из любопытства.

— Я думаю… Я верю в силу экономики, в силу труда, в эксплуатацию человека человеком. А сверхъестественное — только сказки, которые жрецы рассказывали одурманенному народу…

— Так вы социалист? — удивилась Дарья.

— В некотором роде.

Её так и подмывало спросить: «Надеюсь, вы не выбросите меня одну посреди пустыни только за то, что мой отец, дяди и братья владеют фабриками?» Но укоризненный образ Лидочки, запечатлённый на фотокарточке, прилетевшей прямиком из мезенской ссылки, сам собой всплыл в памяти и покачал головой.

Какое-то время они молчали.

Дорога, идущая вдоль озера, серебрилась перед ними. Водная гладь качала растущий месяц. Через небосвод, расшитый жемчугом звёзд, перекинулся Млечный Путь. Здесь легко верилось в то, что небо — тело великой богини Нут, а Луна — её сын Осирис, чьи кости из серебра.

Делиться своим наблюдением с О’Донной она не стала. Спросила:

— Если вы так не любите Хэмптона, почему поехали в экспедицию с ним?

— Деньги, — ответил тот. — И любопытство. Меня пригласили на раскопки одного некрополя времён Среднего Царства. Но там я поссорился с начальником экспедиции и к началу сезона остался без работы…

— Вы тоже назвали его шарлатаном?

— Я посчитал, что он держит наших рабочих за скот. Завиральные теории Хэмптона ещё можно как-то вытерпеть. Пропустить мимо ушей. А вот смотреть, как достопочтенный джентльмен издевается над людьми…

— Неужели вы подняли там восстание?

— Всего лишь попытался с ним поговорить. И вылетел из экспедиции как пробка из бутылки, — О’Донна стукнул себя кулаком по колену. Дарья испугалась, что он опять выпустит рычаг управления, но в этот раз её спутник сдержался. — Ну да ничего, когда-нибудь я соберу собственную экспедицию…

— И сейчас вы хотите попросить у меня денег на неё? — с улыбкой проговорила Дарья и подумала: «Какая ирония судьбы, археолог-социалист ищет поддержки у дочки „ситцевого короля“!»

— Нет, что вы, мисс Глумова, — запротестовал О’Донна. — Я не… А впрочем, если бы вы сами выразили желание…

— Я подумаю об этом.

Вернувшись в номер, она уснула, едва голова коснулась подушки, и сон её был глубок и тёмен, без единого проблеска. Наутро Дарью разбудила горничная, сообщив, что в ресторане её дожидается молодой джентльмен.

Принесли воду для умывания, Дарья привела себя в порядок и потом как-то непривычно долго выбирала, какую блузу надеть под дорожное платье.

За столиком в ресторане, как она и думала, сидел Генри Карпентер, потягивая кофе из крохотной чашечки.

— Так-то профессор Хэмптон печётся о моей репутации, — сказала Дарья после положенных приветствий.

— Умоляю, не берите в голову, — тут же откликнулся художник. — Профессор был немного не в себе и не понимал, что говорит.

— И часто с ним это бывает?

— На моей памяти первый раз. Но я не думаю, что это будет чем-то грозить вам на самом деле… Сколько я знаю профессора, он не таков, чтобы опускаться до шантажа… Но, если хотите, я уеду… — Генри повернулся, готовясь встать и покинуть гостиницу.

— Нет, нет, — поспешила остановить его Дарья. — Во-первых, уже поздно что-либо делать. Во-вторых, я точно не доставлю ему такого удовольствия и не останусь в гостинице.

— Вы хотите отправиться на раскопки?

— Предпочту для начала всё же позавтракать, а там всё-таки последую совету профессора. Я хочу увидеть храм Амона.

***

Паромобиль Хэмптона стоял у дверей гостиницы. Заметив его, Дарья осмотрелась по сторонам, ожидая, что увидит О’Донну или кого-то из археологов. Просто одетый, немного нескладный Генри как-то не вязался у неё с образом человека, который умеет управлять такими машинами. Но поблизости больше никого не было.

— Мы поедем вдвоём? — наконец спросила она. — Я не думала, что вы водите…

— У меня много скрытых талантов, — откликнулся Генри, бросая уголь в топку парового двигателя.

Дарья улыбнулась и опустила глаза:

— Только сначала заедем на почту. Мне надо дать телеграмму брату.

Когда они начали своё путешествие, солнце уже плавило песок в пустыне. С озера тянуло прохладой, но и это не спасало от невыносимой жары. Будто сам рыжий Сетх выбрал своей жертвой двух путников на дребезжащем паромобиле.

Дарья надеялась, что снова увидит стаю белых цапель, но птиц в этот раз что-то спугнуло задолго до её приезда. Может, рыбацкая лодка? Она бесшумно скользила по глади воды. Управлял её высокий и очень смуглый, почти чёрный от загара мужчина в белой длинной рубахе.

Как будто ничего и не изменилось за эти бесконечные тысячи лет.

Наконец в жарком мареве перед ними возникли очертания храма, окружённого пальмовой рощицей. Шесть могучих колонн, увенчанных капителями, похожими на связки папируса, возвышались над постройкой, сложенной из грубо отёсанных каменных блоков.

Дарья почувствовала, что сердце у неё забилось чаще, а по спине побежали мурашки. Седая древность была так близко, только руку протяни…

— Этому храму очень повезло, что его нашли в просвещённом девятнадцатом веке, — вещал Генри. — Иначе страшно подумать, какая судьба ждала бы его… Но его не разобрали на постройку мечети, не пустили драгоценные рельефы на жернова…

Наезженная дорога кончилась, и паромобиль поехал по целине, взметая колёсами фонтаны песка.

— Не увязнуть бы и нам здесь, — заметила Дарья.

К тому, как Генри управляет машиной, она относилась с большим скепсисом. В отличие от его познаний в египетской истории.

Но волновалась она зря. Её спутник ловко выкатился на каменную площадку, оставшуюся, по его словам, с римских времён, и остановил паромобиль.

— Надо ещё немного потерпеть, — сказал Генри, указывая на храмовые врата. — Каких-то триста футов, и мы окажемся в спасительной тени.

Он подхватил корзинку с фруктами и водой, любезно собранную хозяйкой гостиницы, и первым устремился к цели. Дарья, подобрав юбки, последовала за ним.

Когда они вступили под сень храмовых врат, ей показалось, что глаза богов, изображённых на стенах, обратились на неё. Чего не привидится от жары!

— Их воздвигли при Нектанебе II, последнем настоящем египетском фараоне. Он строил храмы по всей стране, то ли надеялся на поддержку жрецов, то ли верил, что боги помогут ему в борьбе с персами.

— Но они не помогли, — заметила Дарья, оглядывая рельефы в надежде найти знакомые изображения.

Генри печально покачал головой:

— Наступала новая эпоха… Никто тогда этого не понимал… Власть персов пришла сюда на копьях греческих наёмников. А затем Александр Македонский покорил персов и назвался сыном Амона, и последние фараоны Египта уже и вовсе не знали египетского. Кроме Клеопатры, разумеется. Там, в храме, есть интересная надпись… Я обязательно покажу её вам.

Они вышли во двор древнего храма. Дарья, как зачарованная, смотрела на мощные, в два обхвата, колонны, и ей вдруг ясно представилась праздничная процессия. Жрецы и жрицы, в белых льняных одеждах, с широкими ожерельями на плечах, с пением и звоном погремушек-систров следовали за золотой ладьёй, в которой плыла над людской толпой позолоченная статуя Амона. Ей даже почудилось, что в воздухе разлился запах ладана. Дарья прижала руки к вискам.

— С вами всё в порядке? — спросил Генри, осторожно касаясь её плеча.

— Всё хорошо… Просто жара. — Она крепко зажмурилась, чтобы отогнать видение.

— Хотите воды? Или сначала уйдём в тень?

Дарья молча кивнула. В ушах больше не звенело, не звучали отголоски древней речи, но аромат ладана всё ещё чувствовался, и это очень беспокоило её.

— Обопритесь об меня, — подставил локоть Генри.

Она с благодарностью посмотрела на своего спутника, взяла его под руку, и они медленно пошли под сень колоннады.

Несколько глотков воды и сочное яблоко привели Дарью в чувства, и вскоре она уже с любопытством осматривалась во внутренних помещениях храма. Свет попадал сюда через узкие решётчатые окна под потолком и дыры в крыше и выхватывал то тут, то там длинные надписи, больше похожие на причудливые орнаменты, и сцены жертвоприношений. Мужчины в высоких коронах протягивали руки над столиками, полными всевозможных яств и напитков и украшенными цветами, а боги и богини благосклонно взирали на них. И только на одном рельефе крылатый мужчина с головой сокола поражал копьём змея. Ни дать ни взять Егорий!

— Это ведь Гор, я правильно понимаю? — спросила Дарья.

Генри в ответ хитро прищурился:

— Это Сетх. Вот, видите, чуть выше написано его имя?

— Но как… Почему?

— Мы в пустыне. Это вотчина Сетха, и местные предпочитали не ссориться с грозным божеством. Они считали его своим покровителем и защитником, и потому изобразили его в таком обличье. Каждую ночь он сражается со змеем Апопом, открывая путь ладье Ра.

Дарья подошла поближе к рельефу и осторожно дотронулась до древних камней:

— Вы собирались показать мне его?

— Не только. — Генри указал на противоположную стену. — Пойдёмте, я расскажу вам про одну свою теорию.

Спустя минуту они уже стояли перед иероглифической надписью, змеёй перетекающей из одной колонки в другую.

— Её сделали во времена Птолемея Сотера, через несколько десятков лет после того, как Нектанеб II бежал из Египта. Видите, там в картуше имя? Сетепенра Мериамон, так звали Птолемея египтяне.

Дарья украдкой зевнула. Не то чтобы её утомили бесконечные рассказы, которыми её все эти дни кормили то Хэмптон, то О’Донна, прошлой ночью вещавший ей про остатки древних пекарен, то вот теперь Генри. Ей было душно, жарко, да ещё корсет мешал дышать… Но Генри воспринял этот зевок на свой счёт.

— Я уже замучил вас своими разговорами? — спросил он.

Дарье показалось, что её спутник даже немного побледнел от смущения.

— Продолжайте, продолжайте, мне очень интересно! Просто… столько всего произошло, а ведь я только приехала…

Генри откашлялся и, отставив лекторские манеры, продолжил:

— Короче говоря, здесь написано, что Сетепенра Мериамон пожаловал храму несколько талантов серебра и восстановил его прежнее величие. А также вернул священные свитки. Вы ведь понимаете, что это значит?

Дарья молча кивнула, хотя решительно не понимала, к чему он клонит.

— Если Птолемей вернул и восстановил, значит, храм сильно пострадал при последнем нашествии персов. Хотя никаких иных свидетельств этому нет. Только эта надпись и бедные могилы, которые теперь раскрывает Хэмптон. Кто-то — вероятнее всего, персы и греки-наёмники — ограбил жителей этого оазиса и осквернил их храм, и сделал это так, что они еще многие годы не могли оправиться после случившегося. Вот что думаю я. Что скажете?

— Я… — начала Дарья. — Мне кажется…

Подбирать слова было трудно, потому что перед глазами вновь возникло яркое видение: мужчины в сияющих кирасах, пьяные от вина и мыслей о сокровищах, ворвались в храм, пугая и без того встревоженных жрецов. А снаружи, со двора, она точно это понимала, доносились душераздирающие вопли, будто кого-то убивали, медленно и по-особенному жестоко.

Она снова потёрла виски и опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Прикрыла глаза, а когда вновь открыла, над нею уже стоял Генри.

— Вам дурно? — Он протянул Дарье дорожный стаканчик с водой.

— Не знаю. Может быть… — Она сделала глоток и почувствовала, что ей становится легче. — Думаю, нам надо вернуться в гостиницу.

Генри помог ей встать, убрал в корзинку стакан и бутылку воды, и они медленно направились к выходу. Дарья держала своего спутника под руку и думала, что, увидь их кто со стороны, непременно пустил бы какой-нибудь гадкий слушок.

— Если захотите, мы ещё вернёмся сюда в следующий раз, когда вы будете лучше чувствовать себя. Я столько не успел показать вам! — сказал Генри, когда они устроились на своих местах, и паромобиль повёз их обратно в город.

Странное дело, хотя солнце медленно, но верно приближалось к зениту и сама паровая машина обдавала их жаром, Дарья чувствовала себя лучше, чем в храме. Даже лицо, обожжённое в эти дни, почти не беспокоило. Будто дело было вовсе не в духоте, не в летнем зное посреди зимы, а в том месте, где она оказалась.

Ведь в гробнице, где она зарисовывала амулеты, тоже было и душно, и жарко, но там её не посещали эти яркие, почти чувственные видения.

Дарье снова вспомнился блеск кирас, грубые мужские окрики, ответы жрецов и душераздирающие вопли, доносившиеся с храмового двора. Она передёрнула плечами.

— Вы назвали себя скептиком, — начала она, нарушая затянувшееся молчание. — Но, может быть, и вы сталкивались с чем-то странным, с тем, что нельзя объяснить с точки зрения человеческого разума?

Генри пожал плечами:

— Не сталкивался. Но я не первый год живу здесь, в стране легенд и суеверий. Если верить каждому, можно сойти с ума.

Дарья досадливо махнула рукой:

— Я не о том, не о том… Понимаете… Вы кажетесь мне человеком, который не назовёт меня… экзальтированной дамочкой или в таком роде… — Она с трудом подбирала слова, боясь, что покажется глупой, смешной или, хуже того, сумасшедшей. — Понимаете, там, в храме, я как будто видела всё своими глазами. Как его грабили.

Генри посмотрел на неё. На серьёзном лице не было и тени улыбки, а в глазах плескалось беспокойство.

— Понимаю, — наконец проговорил он. — Египет опасен для молодых и восприимчивых. Он поражает, восхищает, превосходит все самые смелые фантазии, и не все выдерживают это…

Дарья опустила голову. Только что, не говоря прямо, всё, что она пережила, назвали пустой игрой воображения, но странно, она не осталась в обиде на своего спутника. Если бы то же самое сказал брат или профессор Хэмптон, она бы разозлилась, а тут… Ей стало как-то спокойнее.

— Я был хранителем Долины Царей. Еще совсем недавно, — продолжил Генри. — И часто видел людей, которые считали, что в них воплотились древние фараоны и жрецы. Одна оперная дива решила, что в ней живёт дух царицы Хатшепсут, и приезжала по утрам восславлять солнце рядом с царскими гробницами, пока я не распорядился, чтобы её перестали пускать в Долину… Так что то, что вы пережили, это не то чтобы нормально, но так бывает со многими. Здесь вы не одиноки.

***

Остаток дня она провела в своём номере. Лежала, маясь то ли от безделья, то ли от жары, и читала французский любовный роман, полный интриг и томных вздохов, вместо того чтобы погрузиться с головой в очередной научный труд о тонкостях археологии.

Она была одна в чужой стране и вряд ли решилась бы выйти из гостиницы, чтобы осмотреть город, её окружали странные люди, но чувствовала себя восхитительно свободной. Пусть и немного усталой.

Дарья отложила книгу в сторону, чтобы взбить подушку. В романе герои объяснялись в любви, и она, совершенно неожиданно для себя, настолько погрузилась в чтение, что вынырнула из этой пучины, только когда заныла шея. Прежде Дарья относилась к любовным историям с лёгким пренебрежением, считала их чем-то недостойным её внимания, но сейчас, наблюдая, как юноша перед разлукой со своей возлюбленной клянётся, что вскоре возвратиться со славой и почётом, чтобы просить её руки, она утёрла набежавшую слезу.

Что-то произошло в этом заброшенном храме… Не только видения, вовсе нет. Дарья улеглась поудобнее, вновь взялась за книгу, но так и не раскрыла, вспоминая, как Генри рассказывал ей про рельефы и надписи. Среди древностей он чувствовал себя как рыба в воде, было видно, что он может говорить про них часами, и в эти мгновения он становился почти прекрасным.

А как заботливо он помог ей встать, когда ей стало дурно. И как объяснил, что всё, что она пережила в храме, не мистическое откровение, не поступь безумия, как она сперва решила, а хрупкая игра воображения, взбудораженного долгой дорогой и жарой… А значит, надо только отдохнуть как следует и прийти в себя, а там уже решать, что делать дальше.

И она принялась листать страницы в поисках нужной.

***

На следующее утро Генри повёз её смотреть на то, что осталось от мастаб, гробниц местных чиновников времён Древнего Царства. Сейчас они больше напоминали бесформенные холмики из песка и распавшегося кирпича-сырца. Дарья смотрела на них и не испытывала ровным счётом никаких чувств. Ни восторга перед глубокой древностью, ни сожаления о проходящем времени.

Отправляясь в путь, Дарья боялась, что видения повторятся, что она снова впадёт в беспамятный транс, и теперь думала, что немного перестаралась, убеждая себя, что здесь, в этом оазисе, нет ничего удивительного.

Генри пел соловьём. Он рассказывал про караванные пути, связывавшие Мемфис с дальними окраинами, восхищался смелостью людей, которые ходили по ним с бесценными грузами.

Она не всегда понимала своего спутника, но ей нравилось, как звучал его голос, как горели глаза, когда он доходил до любимой темы, и готова была слушать его и дальше, даже если бы он решил поимённо перечислить все тридцать царских династий, по Манефону. Конечно, ей, выросшей в семье коллекционеров, не раз приходилось встречать увлечённых людей, но чтобы этот человек понимал её? Знал то же, что и она, и даже больше, но держался с ней на равных, а не смотрел сверху вниз… С таким Дарья столкнулась впервые.

По сравнению с этим все храмы и все пирамиды разом казались ей только бесполезными грудами камней.

«Уж не влюбилась ли ты, голубушка?» — думала она, пока Генри вещал про Джосера и его архитектора Имхотепа, строителя первой пирамиды.

Это чувство было Дарье в новинку. Она, конечно, ощущала лёгкое томление, когда читала стихи символистов, могла очароваться кем-то из отцовских гостей (некоторых прочили ей в женихи) и как-то раз проходила две недели влюблённой в старшего брата Лидочки, сурового юношу, больше похожего на Базарова. Но всё это меркло на фоне её главной страсти — Древнего Египта. И вот теперь оказалось, что всё это воплотилось в молодом высоком британце с волосами цвета выжженной соломы и блестящими от восторга глазами.

— И вот перед нами рассыпавшееся в прах свидетельство величия, каким обладали владыки древности… — закончил дозволенные речи Генри.

Дарья подняла на него полный восторга взгляд. По крайней мере, ей казалось, что глаза у неё сейчас горят не хуже иллюминации, которую устроили в Москве в день коронации императора.

— Я ещё не надоел вам своей болтовнёй? — быстро проговорил художник.

Дарье показалось, что под южным цепким загаром его щёки немного покраснели.

— Что вы! Вовсе нет… Кажется, я могла бы слушать вас вечно, — сказала она, удивляясь, каким низким и глубоким вдруг стал её голос.

«Да что же со мной такое? Веду себя как гимназистка!» — заметила про себя Дарья. Эта невольная слабость, потеря самообладания, порядком раздражала её, но поделать тут было как будто и нечего.

— Мне нечасто попадаются такие благодарные слушатели, — почти промурлыкал Генри. Или ей только показалось? — Но, кажется, нам лучше спрятаться куда-нибудь в тень, пока солнце и нас не обратило в прах… — Он шутливо махнул рукой на небо.

Они вернулись к паромобилю, но на полпути остановились на берегу озера. Генри сходил за водой для системы охлаждения. Пока двигатель отдыхал, они устроили что-то вроде пикника в голубоватой тени пальм.

— Завтра мы можем съездить и посмотреть, что осталось от поселения Среднего царства. Но это вотчина О’Донны… Он не простит мне, если с вами отправлюсь я, а не он, — сказал Генри, отправляя в рот кусок лепёшки.

— Пожалуй, я откажусь от этой чести, — улыбнулась Дарья. — Признаюсь, я немного соскучилась по той чудной уютной гробнице… — Она стряхнула крошки с юбки и расправила её на коленях, чтобы скрыть смущение. — Как звали её хозяина? Я запамятовала…

— Херемон, его звали Херемон.

— Вот. Я соскучилась по гробнице Херемона. Да и профессору надо напомнить о себе… Пусть не думает, что от меня так легко избавиться…