ГЛАВА VII

Лондон, 1934 год

За окнами совсем стемнело, но Механикус явно не собирался покидать кабинет сэра Генри. Горничная Марта заглянула в приоткрытую дверь. Он знаком отпустил её, как перед этим отпустил и своего секретаря.

Учёный и его механический гость остались наедине.

Когда горничная ушла, сэр Генри привычно потянулся к карману, где дремали часы, но доставать их не решился. Зачем давать коту повод для обсуждения?

— Вам не кажется, что профессор Хэмптон нарочно затягивал с открытием гробницы Аменнахта?

— Вы снова намекаете на его недобросовестность? Нет, вовсе нет. Конечно, когда после находки счёт пошёл не на дни, а на недели, мы задали этот вопрос… — Сэр Генри посмотрел на потолок, откашлялся и продолжил: — Я бы даже уточнил: О’Донна задал вопрос.

— И… что же ответил Хэмптон? — Механикус прянул ушами.

— Сказал, что ждёт своего коллегу, профессора Рихарда Заммлера из Йены.

— Не припоминаю такого, — произнёс кот, запуская стальные когти в обивку кресла.

Звук от этого действия получался душераздирающий. Сэру Генри захотелось попросить своего гостя перестать портить мебель, но он не решился. Ему хватило предыдущей стычки.

— Если честно, я тоже не слышал о нём до того времени. Но Хэмптон сказал, что профессор Заммлер читал курс лекций в Берлине и Гёттенберге, но ещё никогда до этого не покидал пределов Германии и уж тем более не бывал в Египте. И открытие гробницы должно было стать этаким приветственным даром для нашего гостя.

Сэр Генри поднялся из кресел, потянулся самым неблаговоспитанным образом и прошёлся по кабинету. Интервью, плавно переходящее в допрос, порядком его измучило.

— И вы не заметили в этом ничего подозрительного ни тогда, ни позже?

— Поскольку профессор Заммлер появился на раскопках уже на следующий день и зарекомендовал себя как хороший знаток Позднего царства, нет. Ну а потом, когда случились все эти трагические события, мне было уже не до подозрений, если честно.

— С тех пор минуло тридцать лет. — Механикус пристально посмотрел на сэра Генри двумя своими глазами, живым кошачьим и механической линзой, и запустил когти в обивку ещё глубже. — Я не поверю, что с тех пор вы ни разу не попытались найти всему, что тогда происходило, хоть какое-то объяснение!

— Послушайте, это уже выходит за все рамки приличия! — не выдержал учёный. — Сначала вы устраиваете мне форменный допрос под видом интервью. Потом угрожаете в моём собственном доме! А теперь взялись портить мою мебель!

Механикус с лязганьем втянул когти. Обивка не выдержала и треснула. Кот оглядел дело лап своих и коротко ответил:

— Географическое общество возместит вам этот небольшой ущерб. — Замечание про допрос и угрозы он пропустил мимо ушей. — А теперь вернёмся к нашему разговору. Я пока что поверю, что вы не искали объяснений всему, что случилось в той экспедиции. Давайте пока поговорим, как прошло вскрытие гробницы Аменнахта.

Сэр Генри сделал круг по кабинету и снова вернулся в кресло. Качание на эмоциональных качелях, которое устроил ему Механикус, медленно вытягивало из него все силы. Но и отказаться от разговора было невозможно.

Кот между тем сменил очередной восковой валик, приготовившись к записи.

— Это было 9 февраля… Да, точно. Утром Хэмптон приехал к нам с профессором Заммлером и мисс Глумовой. Рабочие к тому времени уже расчистили подход к запечатанной двери гробницы, и тут выяснилась первая странность. Понимаете, когда мы только обнаружили её, Хэмптон заявил, что гробница не тронута, хотя мы не убрали оттуда весь песок. Так вот, его выводы были поспешными. В тот день, 9 февраля, мы выяснили, что её вскрыли ещё в древности. Хотя вход был опечатан, сбоку справа в стене имелась большая круглая дыра, присыпанная щебнем. Вот она. — Сэр Генри вернулся к своему прежнему занятию и достал из поредевшей стопки зарисовок ещё один лист. — Я тогда сделал небольшой набросок. Помню, Льюис шутил надо мной, что скоро в художниках не будет нужды, всех заменят фотографы, и, мол, пора бы пойти учиться… Но, как видите, сейчас мои рисунки бесценны.

Конечно, узнав, что всё это время мы ждали у порога расхищенной гробницы, некоторые из моих товарищей расстроились.

— Они были из партии Хэмптона или из партии мисс Глумовой?

Сэр Генри пожал плечами:

— Я тогда не задумывался об этом. Мне кажется, их было примерно поровну в обоих. Сама мисс Глумова, если и расстроилась, не подавала виду.

После того как я закончил с рисованием, печать хранителей некрополя осторожно извлекли из стены. Её планировалось отправить в Каир, а там уже решить, останется она в Египте или перейдёт в чью-то коллекцию. Печать извлекли, двери взломали, и мы наконец вошли в гробницу Аменнахта, куда две тысячи лет не ступала нога человека. То, что было дальше, я думаю, вам известно. В погребальной камере мы нашли три прекрасно сохранившихся саркофага: самого Аменнахта, его жены Хеннутанеб и дочери Мерит Амон. Погребальный инвентарь, довольно скромный, тоже был почти не тронут временем. Состояние гробницы было просто идеальным, за исключением того, что в первом помещении на полу были разбросаны одежды, явно до того хранившиеся в длинном, украшенном великолепной инкрустацией сундуке. Ткани истлели настолько, что рассыпались в прах от любого неудачного прикосновения. Так что, прежде чем пробраться в камеру, моим коллегам пришлось немало повозиться, пока они придумали, как законсервировать одеяния и вынести их наружу. Я за это время успел сделать ещё несколько зарисовок. — Сэр Генри разложил перед котом новую порцию листков, на которых были запечатлены внутренние помещения гробницы, озарённые светом керосиновых ламп. Несколько человек на корточках работали на полу, а над их головами возвышался длинный ларь, поднятый на львиных лапах. — Признаюсь честно, я тогда даже не представлял, что ждёт нас внутри того сундука. Хэмптон предположил, что неизвестные грабители перекопали его содержимое в поисках драгоценностей и забрали себе всё, что сочли ценным, а остальное бросили на месте. Потом кто-то или что-то их спугнуло, и они в спешке покинули гробницу, не добравшись до мумий.

— А потом вы вскрыли сундук…

— Да. Мы вскрыли сундук и увидели её. Кричащую мумию.

Южный оазис, 1905 год

Настроение у неё в то утро было чудесное. Ну и что, что она полдня провела в своём номере в обнимку с французским романом, где герой наконец-то вернулся из долгих странствий, осиянный славой и почётом (а также с кругленькой суммой денег!), и родители героини, к тому времени обедневшие, едва не впавшие в ничтожество, радостно приняли его и согласились отдать ему руку и сердце дочери. Рыдающей от счастья, естественно.

Раньше Дарья назвала бы такую историю не иначе как мутью, а тут вольно или невольно примерила на себя судьбу этой девушки. Уж что-что, а брак с Генри, небогатым, да ещё и англиканином и, хуже того, католиком, Савва Глумов никогда бы не благословил. Конечно, сам Генри пока не предлагал ей ничего подобного. Но они и были знакомы меньше недели, пусть и провели рядом столько времени, сколько не удавалось больше никому из её знакомых.

Конечно, обстоятельства могли сложиться и таким образом, как намекал профессор Хэмптон. И тогда отец, стараясь скрыть позор, мог бы согласиться на неравный брак. Но так рисковать своей репутацией Дарья была не готова. По крайней мере, пока.

И вот горничная разбудила её рано утром, принесла воды, помогла одеться. Дарья спустилась в ресторан, в предвкушении встречи мурлыкая строки из бессмертной комедии Грибоедова: «Чуть свет — уж на ногах. И я у ваших ног». Художник, как и в прошлые дни, ждал её за столом, потягивая кофе по-турецки.

За завтраком они болтали обо всяких глупостях, каждая из которых обретала в сознании слушателя какую-то особую, удивительную глубину.

Когда же всё пошло не так? С момента, когда они въехали в археологический лагерь? Здесь начиналась вотчина Хэмптона, и хотя Дарья могла одной телеграммой положить его величию конец, она всё равно немного трусила.

Или когда они вошли в палатку профессора и застали там Льюиса и О’Донну. Ирландец что-то очень настойчиво говорил Хэмптону. Не успела Дарья вникнуть, о чём идёт речь, как он ткнул в неё пальцем и спросил:

— А знает ли мисс Глумова, что вы прячете от неё нетронутую гробницу?

Профессор переменился в лице, но ничего не ответил.

Тогда О’Донна продолжил:

— Не далее как в конце января мы обнаружили в западной части некрополя двери нетронутой гробницы. Но вскрывать их не стали. Напротив, профессор распорядился свернуть там все работы и переключиться на южную часть концессии. Мы думали, он ждал вас, мисс Глумова!

У Дарьи закололо в груди от злости и обиды. Она была готова к тому, что ей придётся ещё не раз сталкиваться лбами с Хэмптоном. Но подумать только, он скрывал от неё целую гробницу!

— Это правда, профессор? — спросила она срывающимся голосом.

— Мистер О’Донна преувеличивает. Впрочем, как и всегда, — ответил Хэмптон. Он уже успел вернуть себе самообладание. — Я действительно распорядился пока законсервировать вход в гробницу, потому что ждал моего коллегу, профессора Заммлера… И уже после его приезда я бы, конечно, торжественно объявил, что мы можем вскрывать нашу находку. Я лишь рассчитывал уберечь её от любопытных глаз наших рабочих. Не хотел вводить их во искушение. Надеюсь, вы понимаете меня.

Дарья кивнула. Про нравы здешних обитателей она была наслышана от Генри.

— И всё же я бы хотела, чтобы работы в этой гробнице начались как можно быстрее. Полагаю, вы осознаёте, что ваши действия можно расценить как… Как утаивание находок. Если я сообщу моему брату… — Тут она заходила на довольно топкую почву угроз и недомолвок.

Её телеграмма в Каир осталась без ответа, что могло значить одно из трёх: Василий был слишком занят, чтобы ответить ей, или отбыл из Каира в Асьют, где делали те самые удивительные ткани, или с ним что-то стряслось. Впрочем, в последнем случае ей бы точно дали знать.

— Если вы пожелаете, мы можем заняться этим участком хоть завтра, — поспешил заверить Хэмптон. — Тем более что профессор Заммлер вчера сообщил мне, что завтра утром прибудет к нам.

Дарью посетило смутное ощущение, что она видела этого Заммлера раньше. Просто тогда их не представили друг другу. Впрочем, мало ли немцев на раскопках Египта? Однако вслух она сказала совсем другое:

— Хорошо, что мы с вами поняли друг друга, профессор. Я рада, что благоразумие победило и мне не пришлось прибегать к крайним мерам.

Когда они вышли из палатки, О’Донна шепнул ей доверительно:

— Профессор Хэмптон вчера не ездил в город. И никаких писем или телеграмм ему не передавали.

***

Всю ночь Дарья спала плохо и наутро проснулась разбитая. Мысль, что её практически ограбили, едва не обвели вокруг пальца… Если бы не вмешательство ирландского археолога, Хэмптону удалось бы скрыть от неё целую нетронутую гробницу! Как же хорошо, что у неё есть союзники на раскопках…

Умывалась Дарья чуть дольше, чем обычно, будто пыталась смыть с себя дурные предчувствия, но всё оказалось тщетно. Потому что, когда она спустилась для завтрака, в ресторане ее уже поджидал профессор Хэмптон, а не Генри, как она до последнего надеялась. И на этот раз старик был не один.

Рядом с ним за столиком сидел мужчина, которого Дарья видела в день приезда и тогда приняла за Хэмптонова подручного.

Заметив ее, профессор склонил голову и после всех положенных заверений в симпатии и преданности сказал:

— Надеюсь, вы простите старику небольшую оплошность? В прошлый раз я не представил вам своего коллегу, профессора Заммлера.

Дарья подала немцу руку, а про себя подумала, что с тем же успехом этого человека могли бы назвать и солистом Большого театра.

Подали завтрак, но кусок не лез ей в горло. Она начала бояться, что Хэмптон или его подручный сговорились с хозяйкой гостиницы добавить ей в кофе цианид. И это в лучшем случае.

Но ничего не случилось. Профессор отправил подручного заводить паромобиль, допил свой кофе, сделал комплимент цветущему виду Дарьи (на ее вкус, это было откровенное вранье, она видела в зеркале свое лицо с черными кругами под глазами) и вообще всячески поддерживал светскую беседу. Дарья коротко отвечала ему. Она уже заметила, что за ними с большим интересом наблюдала хозяйка гостиницы. О чем думала почтенная дама, жена британского офицера, понять было решительно невозможно, но Дарье хотелось, чтобы она поняла, что здесь творится что-то странное. На всякий случай, для подстраховки.

В дороге всё тоже прошло как обычно. Дарья со своего сиденья прислушивалась к разговору Хэмптона и его спутника, стараясь разобрать хоть что-то, но преуспела еще меньше, чем в прошлую поездку. Она поняла только, что господин Заммлер (называть его профессором она не хотела даже в мыслях) упомянул Каир и Александрию. Но что это могло значить?

Тревога, которая мешала ей завтракать, не унималась и теперь. Дарья начала думать, что ее запросто вывезут в пустыню и бросят одну без воды и без помощи, а родным объявят, что их сестра и дочь сама ушла с раскопок и заблудилась среди песков. Но потом она вспомнила про Генри, про О’Донну и того второго археолога, кажется, Льюиса.

Если бы с ней произошло что-то подозрительное, они наверняка подняли бы тревогу. Их расположение, их готовность идти на конфликт с Хэмптоном были для нее этакой охранной грамотой.

Но они без каких-либо затруднений прибыли на раскоп, где всё было готово к приезду гостей. Дарье показалось, что и в лагере навели какой-никакой порядок. Лихорадочное возбуждение висело в воздухе и, кажется, периодически даже прорывалось сполохами электрических искр. Все археологи собрались у входа в гробницу, будто у них в тот день не было иного дела, кроме как следить за рабочими, убирающими остатки песка с опечатанных дверей.

Генри уже устроился поудобнее в стороне от толпы и углем и карандашом делал наброски происходящего. Дарья стояла у него за плечом и старалась не отвлекать его.

Тревога, которая мучила ее с утра, сменилась смутным беспокойством, будто она снова стояла в храме Амона перед надписью Птолемея Сотера, а вокруг воины в сияющих кирасах грабили жрецов и топтали папирусные свитки. В это время Хэмптон и Заммлер с лупами исследовали печать, поставленную на дверях гробницы, а рабочие продолжали расчищать свой участок.

Хэмптон дал Генри знак, и художник с помощью угля и кальки сделал быструю прорисовку печати. Едва он отошел в сторону, как еще два археолога бросились отделять ее с помощью долота и молоточка.

Дарья наблюдала за происходящим со стороны. Ей казалось, что сейчас должна открыться не гробница, а врата в другой мир, не меньше.

Между тем рабочие закончили расчистку, и оказалось, что в затертой известковым раствором двери пробито большое полукруглое отверстие, засыпанное щебнем. Увидев его, Хэмптон взревел и набросился с проклятиями на раиса, бригадира рабочих. Кричал он по-арабски, и Дарья не понимала ни слова, но догадывалась, что несчастного не ждет ничего хорошего. Заммлер смотрел на разворачивающуюся сцену, скрестив на груди руки, и не вмешивался.

— Профессор считает, что это рабочие тайком пробили дыру, — сказал Генри, точными движениями набрасывая на листе бумаги фигуры Хэмптона и бригадира. — Это примерный перевод. Точный не предназначен для женских ушей.

— Я догадалась, да.

К входу в гробницу подошел О’Донна, внимательно осмотрел дыру и обратился к профессору, перемежая английский с арабским. Он объяснял, что рабочие тут точно ни при чем, а двери были повреждены еще в древности. Хэмптон отпустил свою добычу и теперь накинулся на ирландца, но тот почти не реагировал на заявления своего начальника.

Заммлер сменил позу и продолжил безмолвной статуей наблюдать за тем, как развивается конфликт.

Наконец О’Донне удалось успокоить профессора. Хэмптон снова махнул рукой, подзывая Генри. На этот раз требовалось запечатлеть, как выглядел вход в гробницу сразу после обнаружения.

Портал в другой мир никак не хотел открываться, и Дарья почувствовала, как волнение и тревога сменились скукой. Сколько времени ещё должно пройти, пока эти учёные мужи будут готовы взяться за инструменты и попросту взломать двери?

***

В гробницу она ступила одной из первых, следом за Заммлером и Хэмптоном. Профессор сам пригласил её, словно предлагал убедиться, что ничего не захочет присвоить себе.

Внутри было душно, темно, да ещё и пахло странно… Свет керосиновых ламп выхватывал иероглифы и фигуры богов на стенах небольшой камеры, заставленной мебелью и кувшинами, будто какой-то склад. Дарья даже немного разочаровалась в древних египтянах. Вот так ждала тайны, мистики, а попала в пыльную кладовую.

Больше всего её внимание занимал длинный деревянный сундук. Он наводил на мысли о последнем пире Осириса и коварстве бога Сетха. А вдруг в нём и в самом деле найдётся мумия? Дарья шагнула к нему и услышала, как под ногами у неё что-то треснуло и захрустело. Она вздрогнула, отшатнулась в сторону и налетела на кого-то спиной.

— Не бойтесь, это я, — проговорил Генри. — Что случилось?

— Не знаю, — тихо ответила Дарья. — На полу что-то есть.

Она подобрала юбки и присела на корточки, подсвечивая себе лампой, и увидела в пыли россыпь длинных бусин, когда-то бывших ожерельем-усехом. Там, куда ступила её нога, остались только мелкие обломки. А дальше…

Дальше, заходя под сундук, стоявший на высоких ножках, уходило что-то похожее на длинную нижнюю рубаху. Дарья позвала Хэмптона. Может, между ними и шла молчаливая война, но сейчас о ней стоило позабыть:

— Профессор, смотрите.

Хэмптон отвлёкся от обсуждения того, как они будут вскрывать погребальную камеру, и подошёл к сундуку. Под ногами у него тоже что-то хрустело и перекатывалось, но почтенный учёный муж не обращал на это никакого внимания. Дарью передёрнуло от омерзения. И, кажется, не её одну. Откуда-то сзади, от входа, донёсся возмущённый голос О’Донны:

— Хэмптон, что вы себе…

Профессор посветил на пол и ответил:

— Успокойтесь, Шон. Это обычный фаянс. В нашей коллекции его уже достаточно. Или вы заботитесь об имуществе мисс Глумовой?

О’Донна, тяжело дыша, двигался к Хэмптону:

— Я забочусь не об имуществе, я забочусь об истории. В отличие от вас! — Могучий ирландец потянулся к старику, намереваясь то ли ударить его, то ли схватить за шиворот.

Действовал он не глядя под ноги, и Дарья с ужасом наблюдала, как от его шагов крошатся остатки ожерелий.

— Постойте! Остановитесь, пока вы не уничтожили тут всё! — закричала она. О’Донна вздрогнул и так и замер с поднятой рукой. — Вы что, не видите, тут же… — Она указала на предмет, который сначала приняла за нательную рубаху.

Хэмптон и О’Донна наконец соизволили посмотреть вниз и тут же забыли обо всех разногласиях.

— Туника… — вздохнул ирландец.

— И в прекрасной сохранности! — подхватил профессор. — Генри, будь добр, позови Льюиса и Спенсера! Передай, что для них есть работа!

***

Хэмптон довольно грубо разогнал столпившихся у гробницы археологов, сам же остался внутри руководить работами. Генри пригласил Дарью в гробницу Херемона, где можно было поговорить спокойно и без посторонних глаз.

— Вы только не думайте, Дада, что так и проходят раскопки. Я не знаю, что нашло на профессора…

Дарье очень хотелось ответить что-то вроде «я на него нашла», но сдержалась.

— Он стал сам не свой! И ещё этот немец… Вам ведь тоже кажется, что он никакой не учёный?

— Не кажется. Я знаю. Он встретил нас на станции, и тогда Хэмптон никак не представил нас друг другу. Не думаю, что он стал бы скрывать от меня его имя, если бы это был настоящий профессор.

Генри задумчиво потёр лоб:

— Даже так? Спенсер говорил, что у него есть друзья в Йенском университете, он может дать им телеграмму и узнать, числится ли у них Рихард Заммлер. Но сам он такого не помнит.

— А если… Если окажется, что там есть такой человек?

— Будем искать дальше. Но если вы говорите… Если Спенсер утверждает, что в прошлом году не слышал о таком…

Дарья вздохнула. То, что тут закручивалось, нравилось ей всё меньше и меньше.

— Получается, если бы я не приехала, гробница так и стояла бы закрытой до приезда этого самого Заммлера, — медленно проговорила Дарья. — А я спутала Хэмптону все карты. Я и О’Донна.

Генри кивнул. Дарья подняла голову, огляделась. Со всех сторон на неё смотрели блестящие глаза мертвецов. Точнее, их последние портреты, вырезанные из дерева искусными гробовщиками.

— Вы боитесь, Дада? — спросил Генри.

— Теперь боюсь.

Невеселый разговор прервало появление мальчика-слуги, который несколько дней назад прислуживал Хэмптону. На ломаном английском он принялся объяснять, что господин ждёт госпожу и господина у могилы. Генри поблагодарил мальчика по-арабски и пообещал, что скоро будет.

— Что же там такое нашлось? — задумчиво бормотал он, собирая рисовальные принадлежности. — Вряд ли это всё ради туники.

То, что ждало их в гробнице, превзошло все самые смелые ожидания.

Когда Льюис и Спенсер закончили с туникой, выяснилось, что весь пол был буквально устлан остатками древних тканей и украшений, безбожно испорченных ногами достойных учёных мужей. Всё это прежде явно лежало в том самом длинном сундуке, и Хэмптон предположил, кивая на Заммлера, что гробница была разорена еще в древности, грабители вынесли из неё всё ценное, а потом кто-то спугнул их, и оттого погребальная камера оказалась нетронутой. Спенсер, ведомый любопытством, приподнял крышку сундука, поднёс к получившейся щели лампу — и тут же с негромким вскриком отпрянул. После внутрь заглянули и остальные…

— Приготовьте нюхательную соль, — сказал Дарье Хэмптон. — То, что там лежит, не для чувствительного женского сердца.

Она кивком поблагодарила профессора и приблизилась к сундуку. Генри следовал за ней.

Свет керосиновой лампы озарил лежащую человеческую фигуру, словно бы выточенную из тёмного дерева. Она лежала на спине, далеко запрокинув голову, и в её позе странным образом сочетались бессилие и напряжение. Длинные сухие ноги безвольно вытянулись, а руки, скрещённые над животом, зависли в воздухе. Лицо, туго обтянутое остатками кожи, перекосило, нижняя челюсть съехала набок, и всё выглядело так, будто мертвец, тысячи лет пролежавший в сундуке, истошно кричит.

Дарье казалось, что она и до сих пор слышит этот громкий предсмертный вопль.

Вновь перед внутренним взором замелькали образы: кирасы греков, жрецы, рвущие на груди одежды, ожерелья и папирусы под ногами… Воздух задрожал, в ушах захлопали птичьи крылья, и керосиновая лампа затряслась у неё в руках, заплясали тени, и на мгновение Дарье почудилось, что мертвец повернул голову к ней.

С криком «Он смотрит, смотрит на меня!» она без чувств пала на руки Генри.