ГЛАВА IX
Лондон, 1934 год
— Скажите, а кто нашёл мисс Глумову? — спросил Механикус, кладя лапы на стол.
Громоздкий фонограф приблизился почти к самому лицу учёного, и оба кошачьих глаза, живой и стеклянный, буравили его взглядом насквозь.
— Вы надеетесь раскрыть это «дело» тридцать лет спустя? Боюсь, мне придётся разочаровать вас. Первым в гробницу Херемона пришёл я и обнаружил там мисс Глумову, измотанную и взвинченную, но не испуганную. Тогда я принял это за удивительное для женщины её лет хладнокровие, и только позднее понял, что это бесстрашие стало следствием сильного душевного потрясения, которое в итоге и толкнуло её к мистицизму… — Сэр Генри печально покачал головой. — Египтология много потеряла в ту ночь.
— Итак, вы обнаружили мисс Глумову, привели её в лагерь… Был ли среди ваших коллег кто-то, кто как-нибудь по-особому отреагировал на её возвращение? Вы ведь сразу рассказали, где нашли её?
— Мой дорогой друг, в то утро я не мог никому ничего рассказать… Прямо в гробнице Херемона меня скрутил сильнейший приступ малярии! — Учёный зябко дёрнул плечами. Даже тридцать лет спустя воспоминания о той боли и ярких видениях приводили его в ужас. — Я в жару и бреду метался по полу. И мисс Глумова, которой самой были нужны забота и поддержка, бросилась спасать меня.
— Серьёзное испытание… Для мужского самолюбия. — Последние слова механический кот почти промурлыкал своим скрипучим голосом. — Предстать перед очаровательной девушкой в столь неприглядном свете. Что у нас там в симптомах? — Он наклонил голову, и сэр Генри испугался, что его собеседник сейчас извлечёт откуда-нибудь из-под рёбер большой медицинский справочник, как до того доставал из груди фонограф и валики к нему. — Головная боль, лихорадка, тошнота, рвота, расстройство желудка… Совсем негероическая картина.
Сэр Генри почувствовал, как у него холодеет внутри. Желание выставить мохнатого собеседника из дому стало ещё сильнее, но он понимал, что это ничего не изменит.
— Или дело было вовсе не в малярии? А в чём-то другом? — спросил Механикус, и кончик его хвоста затрепетал, как перед броском на добычу.
— Я вас совершенно не понимаю! К чему вы клоните?
— Я хочу сказать, что вы очень вовремя «заболели». На следующий день после обнаружения «кричащей мумии». И случилось это в гробнице, где ту самую «кричащую мумию» хранили перед отправкой. А вскоре после при странных обстоятельствах погибли два рабочих из местных…
Сэр Генри расхохотался:
— Вот уж не думал, что Географическое общество поверит в байки о проклятии мумии. Чего-чего, а этого я точно не ожидал! Вы что, считаете, на меня и на тех бедолаг пала кара за то, что мы нарушили покой древних мертвецов? Тогда почему она не коснулась Хэмптона, Заммлера, О’Донну, в конце концов? Буду вынужден вас разочаровать. В отличие от своих коллег, в те дни я пренебрегал вечерним джином с хинной настойкой, за что и поплатился. А двое рабочих стали жертвой напасти, которая преследовала египтян всю их историю. Спенсер, которого мы по старой памяти звали доктором… Он был полковым врачом в армии Её Величества, а после отставки решил, что только жаркий климат Египта спасёт его от преждевременной смерти, и вскорости стал хорошим археологом… Так вот, Спенсер осмотрел их тела и обнаружил на них следы от змеиных укусов. То, что местные обвинили во всём нашу экспедицию, уже совершенно другая история. Которую я, к сожалению, пропустил, валяясь в бреду в своей палатке.
Глаза механического кота округлились от удивления.
— То есть ваши коллеги оставили вас в лагере, доверив заботам совершенно неподготовленной девушки, а не переправили в город?
— Именно так. Дело в том, что, собираясь в экспедицию, Хэмптон экономил на всём… кроме своего комфорта, когда дело касалось поездок. И у нас не было ничего, кроме паромобиля, который профессор так беззастенчиво одолжил у своих друзей. Ослов и верблюдов, чтобы вывезти находки, нам должны были дать в конце сезона. А в ту ночь Хэмптон отправился на поиски мисс Глумовой на этом своём адском агрегате и вернулся только на следующий день… Когда О’Донна нашёл в гробнице Херемона тела наших рабочих.
Южный оазис, 1905 год
Только выбравшись наружу, Дарья поняла, что вспотела и страшно хочет пить, будто тело решило напомнить ей о своём существовании всеми возможными способами. Но на всё это не было времени. Она не понимала, который час: изящные часики со скарабеем так и остались где-то на столе. Одна надежда, что на раскопе уже идут работы и она найдёт помощь там.
Первым ей попался неунывающий О’Донна, который тут же со смешком побранил её за то, что она переполошила весь лагерь. Наверное, ей стоило извиниться, опустить очи долу, но сил хватило только с раздражением сказать:
— Оставьте ваши шутки! Там с Генри плохо.
О’Донна удивлённо вскинул бровь, как будто собирался отпустить по этому поводу солёную остроту, но вовремя сдержался. Дарья оценила этот порыв.
— Он выпустил меня из гробницы и тут же упал без сознания. Я пыталась привести его в чувства, но ничего не вышло.
Ирландец потёр загривок и глубокомысленно произнёс:
— Тепловой удар. Наверно, это тепловой удар. Сейчас позовём Спенсера и во всём разберёмся.
Пока они ходили по раскопу в поисках отставного врача, Дарья успела поведать О’Донне сильно упрощённую, лишённую всех опасных подробностей версию событий: она увидела, что двери гробницы Херемона открыты, вспомнила, что забыла там свои часы, зашла внутрь, услышала возню и голоса, спряталась от них, а когда вышла из укрытия, выбраться наружу было уже невозможно.
— И что же вы делали там всю ночь, мисс Глумова? Дрожали от страха? — не удержался от вопроса ирландец.
— Спала.
— Вот это женщина! Как же повезло нашему Ген…
Дарья так холодно посмотрела на своего спутника, что последние слоги замёрзли у него на языке.
Они нашли Спенсера расчищающим чью-то грудную клетку с помощью кисточки и скребка. Услышав, что случилось с Генри, он отложил инструменты и, обтряхивая песок с колен, поднялся на ноги с прытью, неожиданной для человека его лет:
— Это всё малярия, точно вам говорю! Сколько раз я повторял мистеру Карпентеру, что нельзя пренебрегать джином и хинной! Но кто из молодых слушает стариков!
— Он у всех подозревает малярию. Даже у мумий.
— Я всё слышу, мистер О’Донна. Не думайте, что, раз я стар, я еще и глух!
Ирландец только пожал плечами и на ходу перехватил рабочего, жестами и ломаным арабским убеждая его, что надо срочно бросить все прежние дела и идти помогать им.
Так вчетвером они добрались до гробницы. Дарья всю дорогу думала о том, что надо бы предупредить Аменхора, что Спенсер и О’Донна — тоже друзья и мучить их совершенно точно не стоит. На смену этим мыслям пришёл страх, что мумия, оставшись без контроля, всё-таки решила закончить начатое и Генри там, возможно, прямо сейчас умирает в страшных мучениях.
Поток образов, который можно было бы перевести на русский как «Больно надо», едва не сбил её с ног. Дарья остановилась, схватилась за голову, и тут же О’Донна предупредительно подставил ей локоть:
— Держитесь, мисс. Тут совсем немного осталось.
Дарья кивнула:
— Всё хорошо. — И продолжила путь.
Только несколько шагов спустя она поняла, что не заметила расстояние, с которого её мысли уловил Аменхор. Шагов тридцать? Или больше?
— Ты давно меня слушаешь? — мысленно спросила она, и перед глазами тут же возникла яркая картинка, по которой можно было примерно определить, где мумия поймала её сигнал.
Дарья незаметно оглянулась. Ну да, так и есть, примерно тридцать шагов.
— Вы не беспокойтесь так, мисс, — начал ирландец. Он, видимо, по-своему трактовал задумчивость на её лице. — Сейчас мы придём, а Генри уже ждёт нас там, бодрый и здоровый.
***
Генри лежал на полу в той же позе, в какой она его оставила, и сначала Дарья испугалась, что он мёртв. Но Спенсер, с трудом протиснувшись между ящиками, проверил у него пульс, убедился, что художник жив, и дал команду рабочему и О’Донне выносить его из гробницы.
Пока мужчины думали, как лучше извлечь Генри из узкого прохода, Дарья искала свои часики на столе, не переставая мысленно разговаривать с Аменхором. Того беспокоило, что рабочий-араб как-то уж очень пристально рассматривал саркофаги и прочие древности, небрежно сваленные в первом помещении гробницы. Дарью больше занимало, что мумия может видеть происходящее за пределами сундука. Едва она сформировала эту мысль, знакомое хлопанье крыльев вырвало её из реальности: золотая птица Ба с мужским лицом сделала круг почёта вокруг стола и растворилась в воздухе.
— Послушайте, если вы так хорошо всё замечаете, — сказала Дарья вслух, но негромко, стараясь не привлекать лишнего внимания, — скажите, где могут быть мои часы. Маленькие такие, круглые, с золотым скарабеем.
Поток образов мелькнул в её сознании и сложился в вопрос: «Маленькие круглые что?»
«Да часы же, часы», — с раздражением бормотала себе под нос Дарья, старательно и в подробностях представляя, как выглядит её любимая безделушка.
Ответ пришёл почти мгновенно: чёткая картинка маленьких дамских часиков, лежащих во мраке под столом. Определённо, души в темноте видели лучше живых.
«Наверно, Хэмптон или его подручный случайно сбросил, — подумала Дарья. — Когда они тут всё двигали…»
Аменхор уловил её мысль и тут же показал ей, как двое мужчин с кряхтением таскают столы и ящики в поисках одного, в котором были упакованы канопы.
— Вы это всё видели и ничего мне не сказали? — возмутилась Дарья.
«Не я. Вот она. Это её канопы и её внутренности».
В воздухе мелькнула золотая птица с женским лицом, горестно вскрикнула и пропала.
«Она говорит, что Хэмптон и тот, второй, забрали её внутренности и увезли в пустыню, чтобы там провести какой-то ритуал».
— А это она откуда знает? Про ритуал?
— С кем это вы разговариваете? — спросил О’Донна, спиной вперёд выбираясь из помещения, в котором так неудачно застрял Генри.
— Сама с собой, — вздохнула Дарья. — Сама с собой.
***
На импровизированных носилках Генри отнесли в палатку к Спенсеру, рабочего-араба отпустили, и у Дарьи появилась возможность привести себя в порядок. Первые глотки тёплой, как будто слегка солоноватой воды показались ей нектаром богов, а после умывания она почувствовала себя почти счастливой. Если бы удалось сменить нижние рубашки, счастье было бы полным.
О’Донна раздобыл лепёшки, оставшиеся от завтрака, принёс немного фруктов, и Дарья набросилась на эти угощения так, будто ничего не ела как минимум неделю. Впрочем, она прогулялась на ту сторону жизни и вернулась обратно… Так что, возможно, это были сравнимые вещи.
Едва она доела последний кусочек, из палатки к ним вышел Спенсер. Вид у старого доктора был встревоженный.
— Я осмотрел мистера Карпентера и должен признать, что ничего не понимаю! То, что описали мне вы, — он выразительно посмотрел на Дарью, — было похоже на приступ малярии. Но сам я никаких характерных симптомов не увидел. Можно было бы подумать, что это и вправду солнечный удар, но и тогда мистер Карпентер уже пришёл бы в себя. Я решил уже, что здесь может быть сочетание нескольких… — тут он перешёл на латынь, — но и в пользу этого говорит слишком мало признаков. Короче говоря, если вам требуется моё заключение, мистера Карпентера надо везти в больницу. Вообще больницы в этой стране дрянь… Но нам повезло, в местной работает мой ученик, так что можно будет не беспокоиться…
— Хэмптон ещё не вернулся. Без него мы не сможем ничего сделать, — прервал Спенсера О’Донна.
— Значит, вот как… — Старый доктор достал из кармана платок и утёр со лба пот. — Я могу остаться здесь, у постели больного. Но там без меня эти бестолочи… Они ходят прямо по раскопу, кто-нибудь обязательно раздавит тот прекрасно сохранившийся thorax, который мне с таким трудом удалось достать на свет божий! Разве что…
Дарья поймала мысль Спенсера на лету:
— Я могла бы побыть с… — Ей хотелось назвать его Генри, но надо было соблюдать хотя бы видимость приличий. — С мистером Карпентером. Если вы скажете мне, что делать, я справлюсь.
На лице старого доктора отразилось такое облегчение, будто кто-то сдвинул с его души Большого сфинкса, не меньше. В какую-то четверть часа он рассказал Дарье обо всех опасностях и тревожных знаках, которые могли подстерегать её на пути добровольной сиделки, взял клятвенное обещание, что при малейших сомнениях она тут же даст знать, и удалился раскапывать дальше свой ненаглядный thorax.
— Кажется, живые люди интересуют его меньше, чем мёртвые, — заметила Дарья О’Донне.
— Мёртвые не жалуются, — усмехнулся ирландец. — И не подбрасывают работы в самый неподходящий момент.
Когда ушёл и О’Донна, Дарья осталась в палатке одна, наедине с Генри. Раздетый до исподнего, он лежал на походной кровати ничком, так, будто до сих пор продолжал куда-то падать. Грудь еле заметно вздымалась в такт дыханию. Он не стонал, не всхлипывал, и от этого Дарье становилось как будто страшнее. Она осторожно коснулась его лба кончиками пальцев. Не горячий, жара нет. Уже хорошо.
Дарья взяла складной стул, поставила его у изголовья и уселась, облокотившись о край кровати. Если она провела в беспамятстве целую ночь, то сколько же придётся ждать Генри? И каким он очнётся?
Она погладила Генри по волосам. Наклонилась, шепнула в самое ухо:
— Ничего не бойся! Я рядом! Я с тобой!
Подумала, что они так и не перешли на «ты», но и выкать в такой ситуации не могла. Впрочем, он всё равно вряд ли её услышал бы.
Хоть полог в палатке был поднят, чтобы впустить внутрь немного воздуха, с каждой минутой там становилось всё жарче и жарче. Дарью начало мутить, и она сняла лиф своего дорожного платья, оставшись в пропитанной потом блузе. Стало немного легче.
Она налила из кувшина немного воды, тёплой и мутноватой, и с наслаждением выпила.
Генри лежал всё так же неподвижно, но на лбу, на щеках, на груди у него блестели капельки пота. Тело, лишённое всех трёх душ, продолжало жить, страдать от жары и тратить драгоценную влагу. Попытка напоить его ни к чему не привела. Те несколько глотков воды, которые Дарья попыталась влить в рот Генри, вытекли наружу, и она побоялась продолжать попытки. Вдруг он захлебнётся? Надо было придумать что-то ещё.
Щедро смоченным платком она обтёрла сначала его лицо, спустилась к шее и, зажмурившись, как перед прыжком в пропасть, опустилась ниже, к покрытой светлыми волосками груди. В этом было что-то странное — видеть чужого мужчину, почти нагого, так близко. Касаться его тела, как позволительно только жене или на крайний случай, любовнице…
В этом не было ничего возбуждающего, будоражащего, и всё равно Дарья понимала, что сейчас переходит грань, после которой их с Генри отношения никогда не будут прежними. Если, конечно, он вернётся оттуда, сохранив рассудок, и не возненавидит её за то, что только что пережил.
***
Когда жара стала совсем невыносимой, а значит, работы на раскопе закончились, к ней заглянули О’Донна и Спенсер. Ирландец принёс обед и воду, старый доктор осмотрел Генри, сокрушённо качая головой, и заявил, что больного точно надо везти в город.
— Надо, надо, — закивал в ответ О’Донна, — только Хэмптон и этот его приспешник до сих пор не вернулись.
Завязалось обсуждение, что делать с Генри — оставить тут, в палатке, или поискать место попрохладнее, пока жара и обезвоживание не прикончили его прямо на месте. О’Донна настаивал на том, что держать живых людей в палатке в такое время — настоящая пытка, Спенсер доказывал, что беспокоить человека в беспамятстве постоянными передвижениями преступно, надо дождаться профессора с паромобилем, и уж тогда…
Дарья слушала их, понимая, о чём говорят мужчины, с пятого на десятое, и думала, что, наверное, Генри лучше всего было бы вернуть в гробницу Херемона, поближе к Аменхору. А то вдруг все три его души, Ах, Ка и Ба, не найдут дорогу к телу?
В споре победил Спенсер, и О’Донна, уходя, заявил старому доктору:
— Его смерть будет на вашей совести!» — И прибавил ещё что-то по-ирландски.
Она вновь осталась одна.
Тревожное ожидание сменилось скукой. В положенное время Дарья обтирала Генри мокрым платком и смачивала ему губы, и с каждым разом это простое действие вызывало у неё всё меньше трепета. Покончив с этим, она дремала, склонив голову на его подушку, воображая, каково было бы просыпаться с ним рядом каждый день. Когда не удавалось дремать, она ходила по палатке или пыталась читать приключенческий роман, который нашёлся среди вещей Спенсера. Старый доктор оказался поклонником Генри Хаггарда. Или, по крайней мере, одной его книги — залистанной и замасленной «Клеопатры».
Дарья прежде никогда и не слышала про неё, и теперь не без интереса погрузилась в чтение. Тем более что на первых страницах романа археологи находили загадочную мумию египетского жреца, по всем признакам погребённого заживо. Жреца, правда, звали Гармахис, но в остальном всё настолько походило на их экспедицию, что Дарья даже перепроверила, когда вышла книга, и очень удивилась, что мистер Хаггард предсказал всё, что с ними произошло, за семь лет до того, как они отправились на раскопки.
На закате, когда ладья Ра на руках Исиды скользила в загробный мир, Генри открыл глаза. Дарья, в полудрёме листавшая «Клеопатру», услышала лёгкое хлопанье крыльев и ощутила движение воздуха, будто кто-то вошёл в палатку, хотя кроме них двоих в ней никого не было. Походная кровать скрипнула, когда Генри повернулся на бок и хриплым голосом спросил:
— Где я?
Вместо ответа она склонилась к нему и, не помня себя, крепко поцеловала.
***
Странным вышел её первый поцелуй. Пшеничные усики, которыми так гордился Генри, искололи ей лицо. И губы его были солоноватыми от пота… А ноги всё равно подкашивались, и сердце забилось так часто, когда он, поняв, что происходит, не отстранился, не оттолкнул её, а откликнулся так, будто ждал этого всю жизнь. Будто он был жаждущим в пустыне, а она — чистой родниковой водой.
Дарья прижалась ещё сильнее, обняла его и почувствовала, как пальцы Генри легли ей на затылок, скользнули в высоко собранные волосы.
Всё, что она считала своей репутацией, летело в пропасть. Она буквально слышала голоса возмущённых родителей, твердящих, что она опозорила семью, но шум крови в ушах заглушал их. Ей хотелось двигаться дальше, но тут злополучная «Клеопатра» с тихим шелестом соскользнула с её коленей на землю, ударив уголком переплёта по мизинцу. Тихо ойкнув, Дарья отстранилась.
Генри лежал, глядя на неё сияющими глазами.
— Когда всё это закончится, я просто обязан буду на вас жениться. Если доживу, конечно.
Он приподнялся на локте, чтобы сесть, и сморщился от боли, прижав руку к животу.
— Всё ещё… — начала Дарья, с ужасом вспоминая, как с утра Генри бился на полу в гробнице Херемона.
— Немного. Не страшно.
— Скоро должен прийти доктор Спенсер. Может быть, он сможет помочь.
— К чёрту Спенсера! — выругался Генри. Ему наконец удалось сесть, и теперь он осторожно массировал больное место. — Он всё равно не поможет. Я абсолютно здоров. Просто ваш мумифицированный друг решил показать мне, как он умер.
Дарья удивлённо уставилась на Генри:
— Я вас не понимаю.
— Когда в этот городок пришли греческие наёмники персидского царя, у Аменхора вышло с ними небольшое недоразумение, после которого его посадили на кол. И теперь он любезно делится впечатлениями со всеми желающими.
Она не придумала ничего лучше, чем вновь прижаться к Генри и погладить его по спине. Перед глазами мелькали строки из гимназического учебника, описывающие злодеяния ассирийцев, больших выдумщиков во всём, что касалось пыток и казней.
— Мне так жаль, Генри, так жаль… — прошептала она в самое его ухо.
Он обнял её за талию одной рукой:
— Ничего страшного. Зато я приобрёл бесценный опыт, какого нет больше ни у кого из учёных. И, надеюсь, не будет. А ещё подтвердил свою теорию. Жаль, показания мумии, полученные в трансе, нельзя приложить к научной статье.
Дарья негромко засмеялась:
— Вы и тут верны себе! Чуть не погибли, а сами думаете о каких-то теориях.
— Может быть, я надеюсь прославиться, чтобы получить профессорскую кафедру. Буду, как Хэмптон, читать лекции, получать всю жизнь хорошее жалованье, чтобы можно было… — Вместо продолжения Генри прильнул к её губам.
Поцелуй на этот раз вышел коротким. За тканевой стенкой палатки послышались голоса. Спенсер и О’Донна обсуждали сегодняшние находки. Судя по обрывкам фраз, долетавшим от них, рабочие разобрали стенку, закрывавшую ход в погребальную камеру гробницы Аменнахта, и оттуда вынесли несколько саркофагов с мумиями. Но Дарью и Генри сейчас волновали совсем другие вещи. Пока она оправляла нижние рубашки и застёгивала лиф платья, он искал свою сорочку и брюки.
Когда Спенсер и О’Донна вошли в палатку, они застали там до скрежета зубовного благопристойную картину. Дарья и Генри сидели на почтительном расстоянии друг от друга и вели светскую беседу о погоде.
***
Старый доктор с пристрастием выспросил у неё всё, что касалось здоровья Генри, и выставил их с О’Донной вон, бормоча под нос что-то про врачебную тайну, а сам остался с больным.
— Пойдёмте, я вас накормлю, — предложил ирландец, — пока там что-то осталось. Вы сегодня так и не поели как следует.
Дарья рассыпалась в благодарностях. День прошёл в тревогах и заботах, про ночь не приходилось и говорить, и желудок уже сводило от голода.
Большой стол под навесом, где обычно собирались за едой археологи, уже был пуст, и можно было устроиться за ним со всеми удобствами. О’Донна принёс ей лепёшки, ещё хранившие тепло печи, какие-то бобы и мятный чай — простую еду, которой питались местные. Дарья старалась держать себя в руках и не набрасываться на угощение, как утром.
— Хэмптон так и не вернулся, — сказал О’Донна, устраиваясь рядом с ней и доставая фляжку, отчётливо пахнущую виски. — И его приспешник, этот немец, тоже.
«Ещё неизвестно, кто тут чей приспешник», — подумала Дарья, а вслух сказала:
— Их уже начали искать?
— Льюис сказал, если до утра не появятся, начнём. Он за старшего сейчас.
— Это он разрешил вскрывать погребальную камеру, пока Хэмптона нет?
Ирландец смутился, потупил взгляд:
— Он, да. Мы должны были вас спросить, конечно, но…
— Но торопились успеть, пока Хэмптон всё не испортил? Как тогда?
О’Донна кивнул:
— Вы не думайте, там всё в целости и сохранности. И Льюис, он на вашей стороне, кто бы чего ни говорил. Но если бы он пошёл спрашивать у вас…
— Его авторитет был бы разрушен? — Дарья отправила в рот порцию бобов, пахнущих специями, но не почувствовала никакого вкуса. — Слушайте, объясните мне уже, что тут творится.
— Бедлам. Самый настоящий бедлам. — О’Донна сделал глоток из фляжки. — Хуже экспедиции я ещё не видел. И, боюсь, теперь в этом есть и моя вина. Понимаете, когда тот рабочий, который помогал вытащить Генри из гробницы… Он меня спросил, что случилось с молодым господином. А я возьми и ответь, мол, проклятие кричащей мумии. И лицо ещё такое сделал. И теперь у них, у рабочих наших, только и разговоров, что про проклятие. Если завтра они не выйдут на раскоп…
Дарья тяжко вздохнула. Ответить О’Донне ей было нечего.
***
Хэмптон не вернулся ни через час, ни через два. В лагере готовились ко сну, и Дарья понимала, что ей тоже придётся заночевать здесь. Одной в окружении нескольких десятков мужчин. Казалось бы, после всех злоключений последних дней, после поцелуя с Генри это должно было стать последним, что её волнует, и всё же мысли о ночлеге заставляли её нервничать.
— Если устроить вас в палатку к Спенсеру, вряд ли потом кто-нибудь скажет про вас что дурное. Он старик и в склонности к юным девам не замечен, — задумчиво сказал О’Донна, когда она поделилась с ним своими сомнениями. — Да и спит он как убитый, разве что громко храпит.
Оставаться наедине с громко храпящим старым доктором ей не хотелось, она бы предпочла провести это время в обществе Генри… Но такой поступок был бы за гранью допустимого. Разве что напроситься в гробницу Херемона…
Дарья вздохнула и согласилась с ирландцем.
Ещё с полчаса прошло в хлопотах, когда доктор Спенсер и О’Донна выгораживали ей укромный уголок в палатке. С Генри она уже не увиделась. Старик давно отправил его к себе отлёживаться. Перед самым отходом ко сну он жаловался Дарье:
— Вот оно, торжество молодости и глупости! Еле уговорил мистера Карпентера принять хинную настойку. Он упирался как баран и твердил, что у него от неё, видите ли, голова болит и живот крутит. А это средство между тем спасло тысячи жизней! Я сам тому свидетель!
Дарья слушала его вполуха, представляла, каким наслаждением будет избавиться от дорожного платья, корсета и всех жизненно необходимых нижних юбок и рубашек и вздохнуть наконец полной грудью. Спенсер перешёл от возмущения по поводу беспечности, которую, по его мнению, проявлял Генри, к случаям из практики. Чувствовалось, что у него давно не было благородных слушателей. Дарья сидела, смотрела на старика, честно кивала головой и думала, что, пожалуй, провести ещё одну ночь в компании мумий было не такой плохой идеей.
***
О’Донна не обманул. Доктор Спенсер храпел так, что, кажется, тряслись стенки палатки. Дарья предприняла несколько безуспешных попыток уснуть, но в конце концов сдалась и просто лежала, глядя в потолок. Её одолевали мысли, тёмные и тяжёлые. Мрачные тени Хэмптона и Заммлера легли над раскопом. Один воровал древности, другой совершал ритуалы над мертвецами и погребальными принадлежностями. Может, не так уж и неправ был О’Донна со своей шуткой про проклятие мумии? Только проклятие вышло самонаводящееся и самосбывающееся, и сама мумия тоже была его жертвой в какой-то мере.
Дарья снова закрыла глаза в надежде скользнуть в спасительный сон, но богатырский храп и дурное предчувствие не давали ей расслабиться и заснуть. Она села на кровати, потёрла руками виски и подумала, что надо бы заглянуть в гробницу Херемона и побеседовать с её нынешним обитателем. Наскоро натянув дорожное платье, она оставила половину нижних юбок досыпать на спинке стула — ночью посреди нигде вряд ли кто-нибудь упрекнул бы её в том, что она одета слишком вольно! — и вышла в ночную прохладу.
Днём пустыня изводила её жарой, ночью едва не проморозила до костей. Но Дарья, сжавшись и втянув голову в плечи, решительно шла к гробнице Херемона. Луна росла, и свет её указывал дорогу.
Изредка она останавливалась и звала Аменхора, проверяя, как далеко он может услышать её мысли. И всё так же примерно в тридцати шагах от входа он откликнулся:
«Я здесь».
Дарья ответила ему довольно бессвязным набором мыслей, в котором читались облегчение от того, что Аменхор ещё с ней, и злость за то, как он поступил с Генри. Не успела она окончить свои душевные излияния, как перед глазами замелькали картинки. Хэмптон и Заммлер ставили в пустыне навес. Выгружали из паромобиля деревянный ящик с канопами. Разводили костёр. Заммлер читал над ним какие-то ритуальные формулы и подбрасывал в огонь что-то, от чего пламя становилось то синим, то красным и страшно дымило. Хэмптон в это время открывал канопы, водил по стенкам длинным шпателем и собирал оттуда коричневый порошок в бумажный фунтик. Его действия были размеренными, как будто обыденными, но от них у Дарьи бежали по спине мурашки, а все внутренности стянуло в тугой узел.
«Что он делает?» — мысленно спросила она.
Пройдясь по всем канопам, Хэмптон встряхнул фунтик со всем содержимым и передал его Заммлеру. Немец взвесил свою ношу на ладони и, не переставая шептать, бросил её в костёр. Огонь взвился, вытянулся вверх, в небо полетели искры, и меж них на несколько секунд возникли очертания птицы с женской головой. Махнув крыльями, она вскрикнула и скрылась в языках пламени. Заммлер подскочил на месте. Глаза его сияли от восторга. Он схватил Хэмптона за плечи и только что не повлёк его в танец, указывая на костёр.
Видение исчезло. Дарья почувствовала, что всё её тело сковал холод. Она сжалась ещё сильнее, потирая руки и переминаясь с места на место. В голове всё мутилось и летело вверх дном. Она поняла, что каким-то чудом стала свидетельницей загадочного ритуала, во время которого Хэмптон и Заммлер смогли призвать из тьмы забвения душу-Ба, уничтожив для этого остатки мумифицированных внутренностей из каноп. Но для чего всё это делалось, чего хотели добиться учёные мужи?
Прежде ей казалось, что это немец Заммлер — подручный старого профессора, но теперь по всему выходило, что это Хэмптон — его помощник. Это Хэмптон достал для него канопы, а перед тем приберёг хорошую нетронутую гробницу. Конечно, он не знал, что там внутри найдётся мумия погибшего страшной смертью Аменхора… Столь подходящая для мрачных экспериментов.
«И вы боитесь, что скоро они придут за вами?» — подумала Дарья. У неё уже зуб на зуб не попадал, и казалось, что наутро и она сляжет с лихорадкой и присоединится к Генри, но уходить обратно в палатку она не спешила.
«Я попробую постоять за себя, — ответил Аменхор, сопроводив эту нехитрую мысль видением молодого художника, бьющегося в судорогах на полу гробницы. — Но вот они не смогут».
Воздух перед глазами Дарьи замерцал, и вокруг неё запорхали три птицы-Ба, одна с головой взрослого мужчины и две — с женскими.
«Это твои родные?» — спросила она.
«Мать, отец и сестра. Братья подложили меня в их гробницу и сделали всё, что могли, для моего возрождения. Я боюсь, что завтра эти двое, Хэмптон и Заммлер, захотят провести ритуал над ними».
Три птицы, коснувшись лица Дарьи крыльями, исчезли во мраке, будто их кто-то спугнул. И тут она заметила, что издалека к гробнице Херемона движутся две тёмные фигуры. В лунном сиянии было почти невозможно понять, кто это.
«Я тоже их вижу, — сказал Аменхор. — Если вы хотите мне помочь, позовите ваших друзей».
***
Она боялась, что не сможет сразу найти нужную палатку и случайно попадёт не туда, но память не подвела Дарью. Память и слух. О’Донна и Генри не спали. Она услышала знакомые голоса, хоть не смогла разобрать, о чём они говорили, и робко позвала от входа в палатку.
— Мисс Глумова, — радостно откликнулся ирландец, отбрасывая полог, — Спенсер всё-таки измучил вас своим храпом?
— Измучил, измучил. Но дело не в этом. Я была у гробницы Херемона… — начала она и тут же остановилась. Вот как объяснить О’Донне, что она там делала?
Палатка озарилась тёплым светом. Это Генри зажёг керосиновую лампу. По его лицу Дарья поняла, что он уже всё понял. В отличие от своего коллеги.
— Что вы там де…
Договорить ирландец не успел, она перебила его коротким:
— Не важно. Главное, что я видела двух человек, которые шли туда же. Нет, я никого из них не опознала. Надо пойти туда и остановить их.
Последние слова она договаривала уже в спину О’Донне. Он спешно одевался, готовясь к выходу в ночной холод. Генри продолжал сидеть на своём месте, глядя на неё усталыми больными глазами, и это казалось странным.
— Вы не идёте? — спросила Дарья.
Он помотал головой.
— Спенсер напоил его этой своей дрянью, — ответил за товарища О’Донна, пристёгивая к поясу кобуру и вставляя в неё пистолет. Дарья поневоле отметила, что к её утреннему рассказу про Хэмптона в гробнице он отнёсся очень серьёзно. Не менее серьёзно, чем к здоровью Генри. — Хотя знал, что он плохо переносит хинну. И вот результат. Здоровый человек стал больным!
— Я ему больше не дамся, — слабым голосом отозвался художник. — По крайней мере, живым. А пока… Может, вам позвать Льюиса или Смита, чтобы не ходить в одиночку?
— Пожалуй что… — задумчиво протянул ирландец. — Я подумаю…
Когда полог палатки закрылся за ним, Генри снова улёгся на свою походную кровать, подтянув ноги к животу и прикрыв глаза. Дарья устроилась рядом, ласково поглаживая его по волосам.
— Вы же не просто так пошли туда? — спросил Генри. — Это он вас позвал? Только скажите честно, Дада.
— Ещё немного, и я решу, что вы ревнуете меня к ожившей мумии! Нет, меня никто не звал. Просто… — Она тяжело вздохнула. Нужно было коротко рассказать обо всём, что она узнала за этот вечер. — Просто утром Аменхор показал мне, что Хэмптон и Заммлер уехали в пустыню, чтобы провести там какой-то странный ритуал с канопами из нашего хранилища. И теперь Аменхор боится, что в следующий раз для ритуала используют его самого или кого-то из его близких…
Генри схватился за виски и уткнулся носом в подушку:
— Послушайте, я, наверно, брежу. Какие ещё родные и близкие у мумии?
— Мать, отец, сестра…
Генри негромко застонал.
Когда Дарья закончила со своим рассказом, в палатку ворвался О’Донна. Сам он был цел и невредим, разве что левая брючина порвалась, как он объяснил позднее, когда он выбирался из гробницы Херемона.
Тогда же, в первые секунды после возвращения, он смог вымолвить только:
— Они мертвы. Наши рабочие мертвы! А мумия пропала.
Дарья почувствовала, что руки и ноги у неё наливаются свинцом, а голова идёт кругом. Она уже начала догадываться, что произошло, и это ей совсем не нравилось. Она посмотрела на Генри — тот ответил ей тяжёлым печальным взглядом — и бросилась наружу.
***
Она бежала, не чувствуя холода, путаясь в длинных юбках. Споткнулась один раз о камень, чудом не растянувшись во весь рост, ушибла левое запястье, но смогла добраться до гробницы Херемона раньше, чем Генри успел что-то объяснить О’Донне. Она боялась, что утреннее происшествие повторится в очередной раз.
Огонёк керосиновой лампы, по всей видимости забытой ирландцем на столе, вёл её через ночь как маяк.
Оказавшись в первом помещении, где от новых саркофагов стало ещё теснее, она наконец перевела дух и немного осмотрелась. Незадачливые похитители не тронули здесь ничего и успели пройти дальше, туда, где хранились мумии. Дарья увидела смуглую ногу, страшно неподвижную, торчащую под неестественным углом. Остальное тело скрывалось во мраке. И странное дело — оказавшись рядом со свежим мертвецом, совсем недавно таскавшим корзины с песком на раскопе, она не испытывала ни страха, ни брезгливости, только лёгкое сожаление и злость. Злилась она на Аменхора.
«Эти люди собирались похитить меня, облить керосином и сжечь, — произнёс знакомый глубокий голос. — Я только защищался».
«И вы специально отправили меня подальше, чтобы я не вмешивалась?» — возмутилась Дарья.
«Я всего лишь побеспокоился о вашей безопасности. Они могли убить вас. А я не мог этого позволить. Хотя, признаюсь, если бы мы оба были мертвы, нам было бы проще коротать эту вечность».
Она вздрогнула. Дело принимало дурной оборот.
«Не пугайтесь так сильно. Я нашёл другой способ, как решить эту проблему».
«Я так и поняла, — мрачно подумала Дарья. — Вы ведь где-то здесь, рядом?»
«В соседней комнате. Если вы немного подождёте, я выберусь к вам».
И в самом деле из второго помещения до её слуха донеслись шорохи, скрипы и, кажется, звук рвущейся ткани. Несколько мгновений спустя в дверном проёме перед ней возник Аменхор.
Это был очень молодой мужчина среднего роста, не то чтобы стройный, скорее жилистый. Как и полагалось египтянину, он был обрит наголо, и золотой блик от лампы играл у него на лбу. Благородными чертами лица — по крайней мере, такими они казались Дарье — он напоминал статуэтки Осириса из коллекции Эрмитажа.
Аменхор был абсолютно наг, если не считать куска грубого полотна, небрежно перекинутого через плечо на манер римской тоги. Дарья мысленно поблагодарила его за то, что он поберёг её девичьи чувства.
— Т-ты живой? — спросила она вслух по-русски, незаметно для себя переходя с церемонного «вы» на «ты». С ожившей мумией это вышло быстрее и ловчее, чем с Генри.
— Жи-вой, — проскрипел Аменхор.
Дарье показалось, что он не говорил, а ворочал звуки, словно камни.
— Можно я… — Она сделала шаг ему навстречу и потянулась к его запястью.
Аменхор поднял руку, и Дарья нащупала бьющуюся ниточку пульса.
От волнения у неё едва не подкосились ноги. Чудо, самое настоящее, беспримесное чудо стояло сейчас перед ней, лукаво сверкая миндалевидными глазами. Побеждённая смерть, торжествующая жизнь, само сердце египетской веры, воплотившееся в одном человеке! И кто бы ни призвал Аменхора в наш мир из небытия, открылся он именно ей, Дарье Глумовой, дочери русского купца!..
За спиной послышались чьи-то шаги. Аменхор изменился в лице, но прежде, чем он успел что-либо сделать, она услышала голос Генри, всё ещё слабый, но такой родной и тёплый:
— Дада, вы так бежали, я едва успел… Боги милосердные!