Глава 45

Мне пришлось присесть на корточки перед провалом, из которого тянулась рука Элесты. Ее запястье казалось неестественно тонким и хрупким, как у птицы.

– Ты украла его, – просипела она. – Украла у меня жениха. Так верни мне хотя бы мою свободу и жизнь!

В тот миг я почувствовала, как со стороны Арриона взметнулась волна ярости. Не оглядываясь на него, покачала головой:

– Я ничего у тебя не крала, ты сама мне все отдала. А теперь я возвращаю тебе половину. Она твоя по праву.

Сняв перчатку, я схватила ее ладонь. Элеста вся затряслась, но не отдернула руку. Наши пальцы переплелись. Она впилась мне в лицо мутным от слез взглядом и прохрипела:

– Поклянись! Поклянись, что не дашь им сгноить меня здесь!

Я, не задумываясь, согласилась. И в тот же миг ощутила… это.

Что-то внутри меня дрогнуло. Под грудью начало ныть, отдаваясь болью при каждом ударе сердца. Чужая сила во мне натянулась, превратилась в нить, завизжала, как струна, готовая лопнуть.

Я почувствовала, как из меня, из самой глубины души, потянулось нечто темное и тягучее, словно смола, и такое же горькое. Оно текло по моей руке, обжигая, и вливалось в холодную ладонь Элесты…

Та вскрикнула – коротко и пронзительно, будто ее хлестнули кнутом. Пальцы блондинки судорожно сжались на моей руке, впились ногтями в кожу.

Закусив губу, я посмотрела на Арриона. Тот в напряженной позе застыл над Штырем. Видимо, тоже чувствовал, как уходит проклятье. То самое, что не позволяло нам прикоснуться друг к другу.

Штырь застонал, но не от страха, а от какого-то извращенного наслаждения.

– Чувствую… – прохрипел он, захлебываясь. – Чувствую твою Тьму, дракон… Как же ты ненавидишь… Как жаждешь…

Аррион не ответил.

Проклятие выходило из нас медленно и мучительно, будто ржавые гвозди, вбитые в живое мясо. Каждая частица его отрывалась с болью. По лицу Элесты поползли черные прожилки, точно ветви деревьев или ручьи. Ее тело содрогалось в мелкой дрожи. А Штырь… я видела лишь его руку.

И вдруг все прекратилось.

Струна лопнула. Связь оборвалась.

Я чуть не упала вперед, ощутив головокружительную пустоту. Мои пальцы сами разжались, и чужая ладонь выскользнула из них. Элеста рухнула на солому и забилась в беззвучных конвульсиях, обнимая себя, будто замерзла.

Аррион резко, словно обжегшись, отпустил руку Штыря. Я услышала, как бандит, тяжело дыша, отполз вглубь камеры. Через мгновение оттуда раздался дикий смех, в котором не было ни капли радости.

– Фина… – потонувший в этом смехе зов Арриона был едва слышен.

Но я его уловила. Подняла голову и встретилась взглядом с любимым. Его глаза казались двумя озерами, покрытыми льдом, а в глубине тонких, как лезвия, зрачков будто мерцали угли.

Он смотрел настороженно, как и я. Мы оба понимали: процесс завершен. Проклятие должно нас покинуть. Но покинуло ли? Не узнаем, пока не проверим…

И тогда, движимые единым порывом, мы потянулись друг к другу.

Он – ко мне, я – к нему.

Его рука без привычной уже перчатки медленно, боязливо приблизилась к моей щеке. Я не выдержала, закрыла глаза. Стук сердца отдавался в висках, словно удары набата. Казалось, оно вот-вот разорвется от последней надежды.

Тепло.

Когда он коснулся меня, я ощутила лишь сухое, живое тепло его кожи. Ни боли, ни выжигающей кислоты, ни леденящего яда. Только тепло его ладони на моей щеке.

Слезы хлынули из глаз беззвучным потоком. Я подалась вперед, впилась пальцами в рубашку Арриона, прижалась лбом к его груди и разрыдалась – тихо, с облегчением, которого не испытывала, кажется, с самого детства.

Он обнял меня, крепко-крепко. Его губы прижались к моим волосам.

– Все, – прошептал он, голос чуть дрогнул. – Все кончено.

Эрден, наблюдавший за происходящим с бесстрастным лицом, хлопнул в ладоши.

– Поздравляю, – произнес он бесстрастным тоном. – Бремя снято. Условия сделки выполнены. Теперь, – его взгляд скользнул по камерам, – эти двое будут жить. Как сумеют.

Он развернулся и жестом велел охране поднять узницу из камеры. Но когда один из даргов случайно коснулся Элесты, та с воплем отдернула руку.

Охранник в недоумении отшатнулся. Судя по его взгляду, он не понял, что происходит. А вот Элеста сжалась в комок и зарылась лицом в колени. Ее плечи затряслись в беззвучных, надрывных рыданиях.

Что-то было не так. Аррион напрягся и пытливо взглянул на меня. Я же, перейдя на магическое зрение, присмотрелась к Элесте.

От ее тела исходила тончайшая, едва заметная черная дымка. Она пульсировала, метаясь между нашими аурами: моей белой, ведьминской, и алыми – даргов.

– Проклятие… – услышала я собственный недоверчивый голос. – Оно… изменилось…

Штырь во второй камере захохотал громче. Но теперь его смех был полон ярости и понимания. Он смотрел на свою собственную руку, сжатую в кулак, а вокруг него клубилась та же черная, вязкая аура, полная шипящей ненависти.

– Что с ней? – рыкнул Аррион.

Он все еще не выпускал меня из объятий, но его взгляд был прикован к содрогающейся фигуре Элесты.

– Оно стало другим, – произнесла я, не веря тому, что вижу. – Наше проклятие… Мы с тобой не могли прикоснуться друг к другу… А они… Они не смогут прикоснуться ни к кому. Никогда.

Аррион замер. Он понял. Для Элесты это было не освобождением, а заменой одной тюрьмы на другую, несравненно более жестокую.

Эш-дар, услышав мои слова, лишь приподнял бровь.

– Иронично, – в его голосе не прозвучало ни капли сочувствия или насмешки. – Проклятие, рожденное, чтобы разбить союз дарга и ведьмы, стало карой за предательство двух людей. В каком-то смысле… это даже поэтично.

В тот момент Штырь поднял голову. Его залитые кровью пылали в полумраке, а взгляд, полный немой, жгучей ненависти, был прикован ко мне.

– Посмотри на меня, ведьма, – просипел он так тихо, что слова едва долетели до нас. – Посмотри на меня и хорошенько запомни. Я буду сниться тебе до конца твоих дней!

Я отшатнулась. Аррион резко притянул меня к себе и загородил от пронизывающего одержимого взгляда.

– Мы уходим! – бросил он Эрдену.

Это была не просьба.

Мы шли прочь той же дорогой, которая нас сюда привела. Позади постепенно стихали рыдания Элесты и приглушенные хрипы Штыря. Лишь у самого выхода из темницы я обернулась и посмотрела на Эрдена, шедшего у нас за спиной.

– Что теперь с ними будет?

Ощутила, как в моей руке напряглась рука Арриона.

– Одержимый останется в этих стенах. Владыка, как я уже говорил, даровал ему жизнь. Но о свободе речи не шло.

– А… Элеста? – у меня перехватило дыхание.

Неужели и она тоже обречена провести остаток дней в каменном мешке? Такого я ей не желала!

– Госпожа Браух отправится в Латгейр.

– К Обсидиановым? – глухо уточнил Аррион.

Обсидиановый клан был единственным, кто до сих пор не признал мир с людьми. За это император заточил их в границах клановых земель.

– Да, – эш-дар скучающе стряхнул с рукава соринку. – Она же мечтала выйти замуж за дарга, а там наши братья нуждаются в женах. Правда, теперь это вряд ли возможно… Но лаэрд Обсидиановых согласился принять ее в обмен на помилование парочки своих головорезов. Владыка посчитал это равноценным обменом.

– Что ж… – голос Арриона дрогнул. – По крайней мере, она будет жить. Это лучше, чем…

Он не договорил.

Я опустила голову, понимая, что он имеет в виду, и дальше мы шли в полном молчании.

***

Вернувшись во дворец, мы сдержанно попрощались с эш-даром и направились в свои покои. По-прежнему молча. И по-прежнему крепко переплетя наши пальцы. Слова были лишними, мы давно все сказали друг другу. Но это пожатие, эта острая, необходимая, как воздух, потребность чувствовать друг друга – она лишь нарастала.

Аррион распахнул дверь наших апартаментов, пропуская меня в гостиную. К нам тут же метнулась Нилея, переводя с него на меня подобострастный взгляд. Но услышала только тихое:

– Вон!

Я почувствовала ветерок, когда служанка, склонив голову, прошмыгнула мимо меня. А потом Аррион, не произнеся ни звука, толкнул меня к стене. Вжал в нее, втиснул, накрыв своим телом. И с безумным блеском в покрасневших глазах впился в меня поцелуем.

Властным, жадным, лишающим дыхания.

Он целовал меня без капли нежности. Я ощущала лишь клокочущую, рвущуюся на свободу смесь из голода, ярости и тоски, копившуюся в нем все это время. И отвечала ему с той же дикостью. Впивалась пальцами в его волосы, срывала с его плеч проклятый мундир, под которым скрывалась живая, раскаленная плоть.

Он оторвался от моих губ, чтобы тяжело, прерывисто дыша, прижаться лбом к моему виску.

– Я чуть не сошел с ума, – его голос был низким, хриплым рыком, обжигающим кожу. – Каждый день. Чувствуя тебя. И не мочь прикоснуться…

Его руки скользнули по моим бокам, срывая тонкую ткань платья. Я слышала треск нитей, но это не имело значения. Уже ничто не имело значения, кроме его ладоней на моей коже – шершавых, горячих, настоящих. Тех самых ладоней, которые я боялась уже никогда не почувствовать.

– Аррион… – вырвалось у меня со стоном, когда его губы жадно коснулись обнаженного плеча.

Я молила его и звала одновременно. Чтобы не останавливался, не прекращал. Не давал мне пощады. Потому что каждый миг без него был хуже смерти.

Он понял. Подхватил меня на руки – легко, как пушинку. Я обвила его бедра ногами, впилась губами в его шею, в соленый вкус его кожи, в бешеный пульс, стучавший под ней.

До спальни мы не дошли. Даже не попытались. Аррион рухнул со мной на шкуру горного зверя перед камином, прямо в груду нашей одежды, превратившейся в кучу тряпья.

Его вес придавил меня, но это было самым желанным грузом на свете. В его расширившихся, заполонивших всю радужку зрачках плясали отблески огня. И там было что-то еще. Темное, тягучее, первобытное. Сотканное из инстинктов.

Там был зверь, который жаждал заполучить меня всю.

Зверь, который принял меня. Признал своей половинкой.

Там был дракон, и он сейчас смотрел на меня.

– Серафина, – услышала я полустон-полушепот, – нам надо быть… осторожными…

Он будто молил о прощении за безумие, которое овладело нами обоими.

Но я не хотела, чтобы он себя сдерживал. Приподнялась – и сама закрыла ему рот поцелуем. Сама потянула его к себе, раскрываясь. Готовая отдаваться и брать. Принадлежать ему полностью – и полностью им владеть. Всецело, без всяких условий. И без запретов.

Мир растворился. Остался только жар его тела, входящего в меня. Резкое и властное проникновение, вышибающее из груди жадный крик.

Я впилась ногтями в его спину, отвечая на каждый его толчок встречным движением бедер, и тонула в этом огне, в этом нарастающем вихре.

Нет, это был вовсе не акт любви. Это было сражение. Битва за то, чтобы вновь стать единым целым. За каждый потерянный день, за каждую ночь, проведенную в мучительной близости и невозможности прикоснуться.

Он говорил мне хриплые, отрывистые слова – о том, как ненавидел эти перчатки, как сходил с ума, чувствуя мой запах на своей коже и не имея права дотронуться, как видел меня во сне и просыпался с моим именем на губах и пустотой в объятиях.

А я лишь плакала, смеясь сквозь слезы, и тянула его ближе, глубже, желая раствориться, исчезнуть в нем, чтобы больше никогда не быть разлученными.

Вихрь нарастал, тело дрожало, сжимаясь в предвкушении долгожданной разрядки. И когда она наконец нахлынула волной сокрушительного, ослепляющего белого света, я закричала, не в силах сдержаться, и вцепилась в любимого.

Аррион, тяжело дыша, рухнул сверху.

Его тело мерцало чешуйками, которые то появлялись, то исчезали – признак, что он потерял контроль над собой. А сердце билось в унисон с моим. Мы лежали так, сплетенные, и медленно приходили в себя.

Сквозь отступающую дрожь в коленях и туман в голове я наконец различила, как трещит огонь в камине и бряцают доспехи стражи за дверью.

– Боюсь представить, что они слышали, – забывшись, пробормотала вслух.

Секунду стояла тишина. Но не та гнетущая, болезненная и пустая, что висела между нами все это время. Эта была наполненной. Нашей.

А потом Аррион рассмеялся. Хрипло и легко, как человек, сбросивший тяжкий груз.

– Ты не перестаешь удивлять, – смеясь, он поцеловал меня в шею.

Я провела ладонью по его мокрой спине, ощущая под пальцами шрамы и напряженные мускулы. А когда он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, я увидела, что безумие в его глазах улеглось. Оно сменилось глубоким, бездонным спокойствием.

Медленно, почти благоговейно, Аррион коснулся моей щеки и тихо сказал:

– Теперь все по-настоящему.

В его голосе больше не было ни капли веселья. Взгляд стал серьезным.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, накрыла его ладонь своей и прижалась к ней губами.

Да. Вот теперь все по-настоящему.