11

— Твоя протеже?

К Харламову подсел знакомый адвокат, можно даже сказать, что конкурент, владелец не менее крупной юридической конторы в их городе. Заметил его в зале заседаний, как Дима внимательно наблюдает за процессом, и в перерыве не отказал себе в удовольствии присоединиться. Конечно, сам процесс Антонова интересовал мало, да и Диму постольку поскольку, он за Машей наблюдал. И, по всей видимости, его интерес в последнее время стал понятен и заметен окружающим. Скрывать было глупо, и поэтому на вопрос Антонова, Дмитрий коротко кивнул.

— Хорошенькая.

Харламов едва слышно хмыкнул, чтобы внимания не привлекать, на Антонова насмешливо глянул. И также тихо проговорил:

— Не завидуй так откровенно.

Маша в этот момент зачитывала свидетельские показания предыдущего допрашиваемого, голос звучал звонко и уверенно. По сторонам не смотрела, была сосредоточена на работе, а Дима не сводил с неё глаз. Новый брючный костюм ей невероятно шёл, именно тем, что был новым и дорогим. Волосы небрежно собраны в высокую причёску, Дима настаивал на оттенке лёгкого романтизма в её облике, был уверен, что это будет сбивать противников с толка, особенно, если она улыбнётся в подходящий момент. Маша держалась расслабленно, уверенно, говорила, не повышая тона, заставляя присутствующих прислушиваться к её голосу, а соответственно к её доводам, и, кажется, прокурор успел раскусить этот трюк, и в нём просыпалось такое знакомое Харламову нетерпение и высокомерие. Высокомерие относилось к внешности и возрасту оппонента, но сделать с этим что-либо возможным не представлялось. Потому что судья Машу слушал внимательно. И только Харламов знал, сколько часов за последние недели он вытачивал в Маше эту уверенность. Она бесконечно сбивалась, то злилась, то смеяться начинала. Харламов грозил ей кулаком и заставлял повторять один и тот же текст, одни и те же движения, одни и те же жесты и улыбки. Это было похоже на актёрский факультет на дому. Маша долго отказывалась воспринимать эти игры всерьёз, говорила, что никто не поверит, что будет выглядеть неправдоподобно и заучено, но Дима настаивал. А теперь сидел в сторонке и наблюдал.

— Как зовут? — спросил Антонов.

Дима растянул губы в довольной улыбке.

— Маня.

— Любопытно.

— Троекуров позеленел или это освещение хреновое?

Они вместе уставились на прокурора. Тот, наверное, затылком почувствовал их внимательные взгляды, потому что оглянулся через плечо, кинул на них выразительный взгляд.

— Позеленел, — проговорил Антонов со смешком. Смешок странно отозвался под высоким потолком зала заседаний, и судья, дородный мужчина в чёрной мантии, глянул на них из-за своего стола. Строго оповестил:

— Тишина в зале. — А, увидев, кто тишину нарушает, красноречиво поджал губы: — Господа адвокаты, вам скучно?

— Что вы, ваша честь, весьма занимательно, — отозвался Харламов, встретился взглядом с Машей, улыбнулся той. Та несколько смущённо кашлянула, уткнулась взглядом в бумаги. А Антонов рядом с Димой тихо, но выразительно протянул:

— О-о.

— Заткнись. Выгонят, — попросил его Дима.

Из зала Маша вышла в лёгком возмущении. Харламов встретил её в коридоре, точнее, махнул рукой, чтобы она подошла. Он разговаривал с мужчиной, с которым сидел в зале, и Маша отлично знала, кто это. Георгий Антонов, владелец адвокатского бюро «Профессионал». В его конторе Маша после окончания института пытала счастья, но тоже безуспешно. А вот теперь пришло время познакомиться с ним, и, кажется, господин Антонов желает этого сильнее, чем она. Надо же.

— Маня, познакомься, это дядя Жора.

Маша приблизилась, на Антонова посмотрела. Тот её разглядывал и улыбался с особым умыслом. Вот это было не к месту в коридоре областного суда.

— Я не Маня, — уже привычно поправила она Дмитрия Александровича. Протянула Антонову руку. — Маша.

— А я не дядя Жора, — ответил тот, пожимая Маше руку. Поправил яркий полосатый галстук, видимо, его распирало от внутренней энергии, и он не знал, куда её выплеснуть. На Машу можно было только смотреть и улыбаться.

— Я знаю, Георгий Викторович.

Харламов головой качнул, обменялся с Антоновым взглядом.

— Она всё знает, это страшное дело.

— Конечно, знаю, — отозвалась Маша со спокойной улыбкой. — Я запомнила всех, кто когда-то мне отказал и не принял на работу.

Антонов сдвинул брови, переспросил:

— И я отказал?

— Лично, — порадовала его Маша.

— Не переживай, Жора. Я тоже долго сомневался.

Георгий окинул Машу ещё одним долгим взглядом, после чего решил похвалить:

— Вы хорошо держались, Маша. Троекуров на вас насел в конце, но вы выдержали. Это не каждому удаётся, Володя битый мужик. Помню, начальника вашего до бешенства довёл. Что за дело было, Дим, непредумышленное?

— Сейчас уже не важно, — быстро ответил Харламов. Такие воспоминания он не любил. Их надлежало проанализировать, сделать выводы, а после вычеркнуть из памяти. Дима на свою подопечную посмотрел и коротко кивнул. — Молодец.

— Ты каждый раз будешь сидеть в зале и меня контролировать? — спросила у него Маша, когда они вышли из здания суда. Простились с Антоновым, тот всё чему-то радовался и посмеивался, поглядывая на Машу, а вот Харламов после прощания с ним неожиданно примолк. Маша тоже не сразу осмелилась заговорить, уже знала, что если Дмитрий Александрович впадает в задумчивость, лучше оставить его ненадолго в покое. Хотя, была опасность, что после он выдаст ей какие-нибудь новые наставления или расскажет о промахах, которые находил всегда и во всём. Маша была уверена, что о многих не говорит, но если попасть под его плохое настроение, то можно узнать о себе очень много. Поэтому и сейчас раздумывала, прежде чем спросить.

Услышав её вопрос, Дима голову повернул, кинул на Машу задумчивый взгляд.

— Как только станешь юристом, перестану.

Хотела получить честный ответ? Вот и получила.

Маша сумку на плечо закинула, шагала за Харламовым к машине. Гнала от себя недовольство.

— Ну что ты надулась? — спросил он, когда понял, что перегнул палку. Щёлкнул брелком сигнализации и открыл для Маши переднюю дверь автомобиля. Правда, придержал её, не давая Маше сесть. Они оказались лицом к лицу, она старательно избегала его взгляда, но сама понимала, что делает это настолько вызывающе, что это больше смахивало на флирт.

— Я не надулась. — Всё же решила сказать ему всё, как есть. — Дима, я чувствовала себя пятнадцатилетней малолеткой. А ты ещё сидел и посмеивался. Вместе с Антоновым.

— Мы не над тобой. Мы над Троекуровым.

— Дима, я юрист. А не твоя игрушка.

Он усмехнулся, сделал всего полшага вперёд, Маше отступать было некуда, и их близость стала попросту неприличной. Была бы неприличной, если бы кто-то мог их видеть.

Харламов к ней не прикасался, только смотрел и стоял близко-близко, достаточно для вспыхнувшего волнения.

— Ты будешь юристом. Причём отличным. Если перестанешь думать обо всём, что тебя отвлекает.

Маша несильно толкнула его в живот.

— Тогда отодвинься от меня.

Он разулыбался.

— А я тебя отвлекаю?

— Дима.

Харламов рассмеялся. Сделал шаг назад, открыл дверь пошире, и Маша села в машину.

Три недели работы бок о бок с Дмитрием Харламовым успели научить держать ухо востро, всегда. Без сомнения, Дима многому её научил, делился секретами, какими-то мелочами, на которые Маша без подсказки не обратила бы внимания, в первую неделю он даже одежду для неё выбирал. Костюмы для работы в суде были выбраны лично им. Харламов будто играл в игру: одень куклу. Маша наблюдала за ним в магазинах, уверенная, что он абсолютно не разбирается в моде, зато Дмитрий Александрович прекрасно разбирался в том, как производить впечатление.

— Надень это. Повернись. Улыбнись. Подбородок выше.

Маша в какой-то момент начала чувствовать себя дурнушкой из фильма. Всегда считала, что сама прекрасно разбирается в том, что ей идёт, как краситься и причёсываться, а тут в её, так сказать, личное пространство без всяких колебаний влез мужчина, и принялся её переделывать. Что скрывать, было трудно. Именно смириться и принять его вмешательство, было трудно. Они даже поругались пару раз, вполне серьёзно поскандалили, Маша уходила, хлопала дверью, но через какое-то время возвращалась. При этом чувствуя жуткую неловкость, хорошо хоть Харламов не принимался злорадствовать, и они просто продолжали с того момента, на котором закончили.

А ещё она, как в институте, корпела над книгами. Не над учебниками, а над теми книгами, что привёз ей Дмитрий Александрович. Самолично появился в их с Наташкой квартире, огляделся, а затем свалил на диван стопку книг в дорогих кожаных переплётах. Маше на самом деле начало казаться, что пять лет в институте прошли для неё зря. Харламова не интересовали никакие её знания, опыт и привычки. Он вкладывал в её голову то, что он считал нужным. И к привычным понятиям юриспруденции это имело весьма отдалённое отношение. По утрам, на планёрке, он выдавал сотрудникам стандартные задания, обсуждал дела, давал подсказки и указывал на правильные решения. Маша всегда сидела в стороне, слушала и наблюдала за поведением более молодых и менее опытных юристов. Как жадно они внимали ему, и чувствовала оттенок своей вины и неловкости за то, что всё основное внимание шефа достаётся ей. Вне планёрки, за дверью его кабинета, и об этом все прекрасно знают. Но шёпота за спиной или явно демонстрируемого недовольства в свой адрес она не замечала. Видимо, просто потому, что спорить с Харламовым было бесполезно. И если он выбрал её, ей надо радоваться, а остальным смириться и продолжать работать в прежнем ритме. Правда, Маша до сих пор не понимала, чем её «учёба» должна закончиться. По крайней мере, лично для неё. И поэтому необходимо было соблюдать осторожность и обдумывать каждый свой шаг, а ещё держать Харламова на расстоянии вытянутой руки. Понимала, что его это выводит из себя. Подобной сдержанности Дима не понимал и уж точно не одобрял, для него секс был чем-то естественным и в особых объяснениях и поводах не нуждался. Но Маша считала, что в нынешних обстоятельствах у неё есть все шансы потерять себя, попросту раствориться в нём. Он учил её разговаривать с людьми, учил улыбаться им, одевал и при необходимости поднимал ей подбородок пальцем, и если она ещё в постель его вернётся, то что от неё останется?

Но, надо признать, что это было самым трудным: стараться сдерживать и его, и себя, при этом изображать спокойствие и непосредственность. Конечно, Харламов ей не верил. В конце концов, они много времени проводили вместе, и не замечать сексуального напряжения, электризующего воздух между ними, было невозможно. Но Маша старалась, а Дима ждал, когда ей надоест стараться. Время от времени он откровенно провоцировал Машу, наслаждаясь её реакцией, невольным румянцем и суетливой попыткой в очередной раз от него сбежать.

Да ещё Стас… За прошедшие недели они ни разу не встретились, даже не созванивались. Это было странное, и самое горькое в прекращающихся отношениях двух людей. Вроде бы совсем недавно жизнь вдалеке, отдельно друг от друга никак не представлялась, а когда всё закончилось, выяснилось, что их жизни настолько разные и отдельные, что им даже встретиться, не сговариваясь, негде. Они попросту не пересекались. Но Маша продолжала о нём думать. Точнее, даже не о Стасе конкретно, а о том, что не сложилось, о том, что планировать что-то — дело весьма неблагодарное. И, возможно, Дима прав, и ориентироваться нужно на сегодняшний день, максимум на завтрашний. А она, как девчонка, распланировала всё на двадцать лет вперёд. Как они со Стасом поженятся, будут любить друг друга, у них родятся дети. Двое. Маша всегда хотела двоих, мальчика и девочку. Это была идеальная картинка жизни, жизни, которую она мечтала построить со Стасом Тихоновым. Но всё сложилось иначе, и она оказалась в совершенно иных обстоятельствах, и рядом другой мужчина. Абсолютно непохожий ни на одного мужчину, с которым Машу когда-либо сводила жизнь. Харламов её привлекал, интриговал, манил, но при всём при этом он был родным дядей её бывшего жениха. И это было одним из обстоятельств, которое так кстати охлаждало Машин пыл. Да и три недели это не тот срок, за который можно выкинуть из памяти большую любовь, и переключиться на другого мужчину. Маша жила с уверенностью, что в её душе подобного переключателя нет. Но то, что сердце делало кульбит всякий раз, когда Дмитрий Харламов приближался к ней на критическое для её покоя расстояние, беззастенчиво внедряясь в Машино личное пространство, это было бесспорно. И бороться с этим было бесполезно, Маша уже поняла.

Единственное, что не поменялось за прошедшие три недели, это то, что Маша не перестала слышать имя Анны Александровны. Если раньше Стас о матери говорил с придыханием, так теперь Дима брал трубку по первому звонку сестры, не смотря ни на какие обстоятельства. Вот, например, сейчас. Стоял перед машиной и разговаривал, а Маша, через открытое окно, расслышала душевно-сдержанное:

— Нюта, — в его исполнении.

Когда Харламов в машину всё-таки сел, Маша встретила его выжидательным взглядом. Он странно кашлянул, ключ в замке зажигания повернул, а Маше сказал, не поворачивая к ней головы:

— Семейный ужин.

— Как это мило, — вырвалось у неё. Внутри всё клокотало, и Маша даже причины этого возмущения до конца не понимала. Но одно имя Анны Александровны вызывало у неё весьма бурную реакцию, которую трудно было контролировать.

Дима всё-таки посмотрел на неё, потом взял и положил ладонь на её колено. Погладил, весьма откровенно.

— Маня, ты ведёшь себя так, будто ревнуешь.

Руку его она решительно убрала.

— А ты расскажешь сестре обо мне?

Дима скупо усмехнулся.

— А есть о чём рассказывать?

— А ты назови моё имя и проверь реакцию.

— Прекращай уже. Что за женские заморочки?

Она недовольно вздохнула, отвернулась к окну.

— Я хочу, чтобы ты переключила мозги на работу. Возьми дело Буряка. Почитай, изучи документы. Завтра обсудим.

Маша раздумывала, потом спросила:

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в Москву?

— А ты против?

Она улыбнулась, но не ему, а своим мыслям.

— Дмитрий Александрович, а вы не боитесь, что люди подумают что-то не то?

— О нас с тобой?

— О вашем предвзятом отношении.

— Так я о нём предупредил всех изначально. А ты переживаешь?

— Дима, я девушка. У меня должна быть репутация.

— Ты всё-таки хочешь, чтобы я на тебе женился, да?

— Иди к чёрту.

Харламов окончательно развеселился.

— Не нужно стесняться своих желаний, Маня. Я тебе давно об этом твержу.

Она кинула на него скептический взгляд.

— Ты всерьёз думаешь, что ты предел женских мечтаний?

— Мне об этом пару раз говорили.

— Тебе льстили.

— Поясни.

— Поясняю. Только сумасшедшая выйдет за тебя замуж.

— Помню, одна такая нашлась.

— И как?

— Моего задора надолго не хватило.

— Твоего? А она, надо думать, пребывала в диком восторге от жизни с тобой? Кстати, сколько ты был женат на ней?

Дима глаза закатил.

— Опять ревнуешь.

— Я просто спросила. Можешь не отвечать.

— Ну почему? Скажу. Я отлично это помню. Пять лет, три месяца и двадцать три дня. Последний год, три месяца и двадцать три дня мы разводились. Мне это время лучше всего запомнилось.

Маша обдумывала, на полном серьёзе.

— Почему так долго?

— Она считала, что наш брак можно спасти. Что было довольно странно, если после четвёртой годовщины мы разъехались. Но что-то там спасали. Она ходила к психоаналитику, жаловалась на меня, писала список обвинений в мой адрес. Короче, этот психоаналитик влетел мне в хорошие бабки. Но, надо сказать, что он оказался деловым мужиком. Я ему платил, он спал с моей женой, а когда пришёл к выводу, что она окончательно выздоровела, решил на ней жениться. Мань, честно, я был впечатлён такой коммуникабельностью.

Маша потёрла кончик носа, пытаясь скрыть улыбку. Но всё же полюбопытствовала:

— И что ты сделал?

— Ничего. Я уважаю чужой талант. Даже если это талант дурить людям головы.

Маша губы сжала, качнула головой. После чего спросила:

— Они до сих пор вместе?

Харламов презрительно фыркнул и пожаловался:

— Маня, какая же ты ещё глупая! Что за романтические причуды?

Она кивнула, ответа уже не требовалось.

— Они до сих пор вместе, — проговорила она уверенно, — и тебя это бесит.

— Дорогая, успокойся. Я люблю только тебя.

Это признание прозвучало издевательски, и Маша переспросила:

— В данный момент? Пока тебе интересно.

— Именно. Так что оставь мою бывшую жену в покое.

— Последний вопрос, — не утерпела Маша. — Как Анна Александровна относилась к твоей жене?

— Она её обожает. До сих пор перезваниваются, встречаются, когда Нюта в Москве. — Дима весело хмыкнул, волосы взъерошил. — После нашего развода они просто не разлей вода.

Маша засмеялась.

— Я так и знала.

— Что?

— Ты любимый младший брат. И никто тебе не пара.

Он плечами пожал, после чего разулыбался.

Маше было легко улыбаться. Даже когда она злилась, то выглядела милой и молоденькой. В плане работы это был самый большой её недостаток на данный момент — молодость. Вот и приходилось её натаскивать, учить, как себя держать, в какой момент улыбаться, а в какой сохранять строгость и хладнокровие, а порой и равнодушием пожонглировать. Необходимо было вытащить из неё все актёрские таланты, которые в ней заложены природой. Всего остального было в избытке. И старательности, и терпения, и амбиций, и даже ума было достаточно. Необходимо лишь справиться с эмоциями, которые рвались наружу, захлёстывали её, и Дима отлично знал, как с ними справиться и куда направить, но Маша, принципиальная душа, держала его на расстоянии. Но, наблюдая её душевные метания, Харламов уже готов был этим наслаждаться. Пытался вспомнить, сколько лет прошло с тех пор, как он считал себя таким же принципиальным, порядочным, когда его также переполняли чувства, и он им поддавался. Получалось, что очень давно. И рядом с собой такого фейерверка не помнил. В последние годы его женщины проходили определённый отбор, и главным условием было — не приносить в его жизнь проблем и не отвлекать от работы. Маша отвлекала, и почему-то он ей это позволял. Говорил себе, что выполняет просьбу сестры, держит девушку подальше от племянника, но то, что не просто держит, а чувствует определённый интерес, время от времени заставляло остановиться и задуматься. Вся эта история определённо затянулась. И он сделал всё, чтобы затянуть её надолго. Даже на работу Машу взял, хотя, вполне мог обойтись и без этого. Без этого даже проще было бы. Маша просто исчезла бы с горизонта Стаса, их семьи в целом, продолжала бы работать в городской консультации, и, возможно, он бы когда-нибудь столкнулся с ней в коридорах здания суда. И это ничего бы не значило. Что скрывать, Нюта хотела именно этого. Чтобы Маша исчезла, растворилась в большом городе, и можно было бы забыть о ней. Потому что её сыну она не пара.

— И нечего проявлять сочувствие, — говорила Анна Александровна негромко, но весьма выразительно. Дима вошёл в дом, по коридору прошёл и оказался перед дверями кухни. И вот тогда услышал голос сестры. И вроде бы её фраза ничего конкретного не значила, но он почему-то сразу понял, о чём сестра говорит. И даже догадался кому. Раз уговаривает и убеждает, значит, Люсе. — Стасу это совсем не нужно, — добавила Анна Александровна. — Разве он выглядит убитым горем? Может быть немного расстроенным.

Люся печально вздохнула.

— Всё равно жаль. Они были такой красивой парой. Я была бы рада, если бы Стас женился.

— Не говори глупостей, — одёрнула родственницу Анна Александровна. — Причём здесь красота? Эта девушка совершенно ему не подходила. Люся, ты меня удивляешь, она нам всем врала. А ты мне про красоту рассказываешь?

Харламов остановился в дверях просторной кухни, извещать о своём появлении не торопился, стоял и наблюдал за женщинами. Люся выкладывала на большое блюдо тушёное мясо, поливала его подливкой, подойдя к этому делу со всей серьёзностью и ответственностью. А то, что слушает Анну Александровну, было понятно лишь по её постоянным кивкам. Она не соглашалась с невесткой, она лишь задумчиво и расстроено кивала.

— Ты, Нюта, конечно, права. Красота здесь — дело последнее. Главное, любовь.

Анна Александровна рукой взмахнула.

— Люся, нельзя же быть такой!..

— Какой? — заинтересовался Харламов.

Женщины обернулись, лицо Анны Александровны просветлело. Она к брату шагнула.

— Димочка, ты всегда появляешься неожиданно.

— Мама тоже так говорила.

В ответ ему достался укоряющий взгляд, под которым следовало виновато опустить голову, что Харламов и сделал. После чего удостоился сестринского поцелуя в лоб.

— Так какой нельзя быть? — повторил он свой вопрос. Ему на самом деле было интересно.

— Безудержно романтичной, — ответила Анна Александровна, и в её голосе проскользнуло нетерпение. Дима глянул на Люсю. Та выглядела смущённой, но на губах не улыбка, а насмешка. Диме зачастую казалось, что Люся, на самом деле, не говорила многого, о чём думала. Она всегда была предельно вежлива, доброжелательна, особенно по отношению к Ане, никогда с той не спорила, выслушивала и соглашалась, но Харламов не раз ловил родственницу сестры на притворной сдержанности. Никакой злости или нетерпения в этом не было, но то, что Люся предпочитала держать свои истинные мысли при себе, это несомненно. И Харламов отлично знал причину этого, но никого не обвинял и не собирался ни в чём уличать. Отдавал себе отчёт в том, что это, по меньшей мере, не его дело. Настолько он не собирался погружаться в жизнь Тихоновых. Что-то должно было оставаться внутри. Хотя бы, вот такие таинственные улыбки или печальные взгляды, обращённые вдаль.

— Дима, ты голоден? — спросила Люся, послала ему улыбку.

— Конечно. Я всегда голоден, когда готовишь ты.

Люся указала на него пальцем, а обратилась к Ане.

— Вот ему точно нужна жена. Иначе это уже попросту неприлично.

— Что неприличного я сделал?

— Я имею в виду твой возраст.

Харламов пренебрежительно фыркнул.

— Возраст! Я в самом расцвете сил!

— Вот и нужно эти силы к чему-то, точнее, к кому-то применить.

Анна Александровна погладила брата по плечу.

— Перестань всех женить, Люся, — попросила она. — Мальчики вполне счастливы.

Дима привалился спиной к стене, на сестру посмотрел, усмехаясь.

— Не надоело быть мальчиком? — поинтересовалась у него Люся вполголоса, когда он провожал её в столовую и нёс тарелку с пирогами. — Или тебе это нравится?

— У Ани гипертрофированное чувство ответственности.

— По отношению к тебе и к Стасу. А ты ей потакаешь.

В ответ на это Харламов только плечами пожал.

Стас встретил его без особого восторга. Сидел за столом рядом с отцом, о чём-то разговаривал, а когда Диму увидел, примолк и даже как-то скис. Харламов племянника взглядом посверлил, решил, что тот на самом деле не выглядит горюющим. Хотя, за прошедшие недели мог и успокоиться. Признаться, за это время они ни разу не встретились, Стас даже не звонил ему, что непрозрачно намекало на его недовольство инициативой Дмитрия. И, видимо, недовольство было настолько сильно, что он не поделился им даже с матерью. По всей видимости, всё-таки переживал.

Хватать племянника за плечи и на радостях от встречи трясти, Дима тоже не стал. Тарелку с пирогами на стол поставил, зятю руку для приветствия протянул и снял пиджак. А Люсю похвалил.

— Вот кто-кто, а наша Люся всегда знает, как угодить мужчине. Я как на кухню вошёл, чуть слюной не захлебнулся. Запахи…

— Да, Люся у нас феномен, — проговорил Борис, поглядывая на родственницу.

— Перестаньте оба, — отмахнулась та от их комплиментов. — Лучше за стол садитесь. Стас, ты кушать хочешь?

— Расхотел уже, — проговорил тот немного ворчливо.

— Ну и зря, — хмыкнул Дима, присаживаясь и с довольным видом оглядывая накрытый стол. Ладони друг о дружку потёр. — Я вот собираюсь сегодня пуститься во все тяжкие. В плане еды.

— Измотали тебя бабы, Диман? — негромко и насмешливо поинтересовался Борис.

Харламов притворился удивлённым.

— Какие бабы, Боря? Работа.

Стас на стуле откинулся, вытянул ноги под столом. Продолжал молчать. В столовой появилась Анна Александровна, порхала за спинами мужчин, расставляя тарелки. Подала брату и сыну салфетки, Стаса по голове погладила.

— Давайте садиться за стол, — сказала она. — Люся, садись, остальное принесут.

— Все собрались за столом, — с довольным видом проговорила Люся.

— Почему-то это происходит, только когда ты приезжаешь.

— Поэтому я стараюсь приезжать чаще. Стас, почему ты не ешь?

— Я не голоден.

— Глупости, — отозвался его отец. — Как в твоём возрасте можно быть сытым? Налетай.

Спорить Стас не стал, взял вилку и попробовал мясо. Старательно избегая тревожного взгляда матери. Анна Александровна наблюдала за ним не только с тревогой, но и заметным неудовольствием. Дима поглядывал то на сестру, то на племянника, но старался делать это незаметно. Ел с аппетитом и слушал Люсю, когда та пересказывала новости из своей деревенской жизни. Никто кроме Люси не мог говорить о курах и поросятах в этом доме, да ещё с таким воодушевлением. Любого другого Аня прервала бы на полуслове, но не родственницу мужа. А уж когда разговор зашёл о воспитанниках Люси и её мужа, и вовсе разговор перешёл в плоскость неприкосновенного. Борис кивал, обещал помощь, интересовался подробностями, и выглядел умиротворённым. Именно за эту умиротворённость Аня готова была терпеть подобные разговоры в своём доме, а порой и участвовать в них, притворяясь, что ей интересны судьбы детей-сирот, которые жили в доме сестры мужа. Но сегодня её куда больше заботил собственный сын, вот она к нему и присматривалась. И без конца повторяла:

— Стас, кушай.

— Я ем, мама.

— Ты похудел. Я тебя не видела неделю и вижу, что ты похудел. Люся, правда?

Люся к племяннику присмотрелась.

— Есть немного, — согласилась она. — Но что поделать, Аня, первая любовь.

— Первая? — всерьёз поразился Харламов.

Стас обжёг его недовольным взглядом через стол.

— Хоть и не первая, но он жениться собирался, — вступилась за мальчика Люся. — А это серьёзно. Стас, мне очень жаль. Маша показалась мне приятной девушкой.

— В том-то и дело, что показалась, — не удержалась от замечания Анна Александровна. — Вот и давайте на этом остановимся. Не нужно напоминаний.

Борис Николаевич переглянулся с Дмитрием, усмехнулся.

— Как бы ты того ни хотела, Нюта, но такую девочку сразу не забудешь. Да, сынок?

Стас раздражённо выдохнул, вилку с ножом отложил.

— Что вы пристали ко мне? Мы расстались. По-моему, каждый за этим столом этого хотел. Кроме Люси, конечно.

— Конечно, — поддакнул Харламов.

Стас устремил на него обвиняющий взгляд.

— Тебе весело, я понимаю. Чего тебе не веселиться? Ты ведь маме ещё не рассказал о своём новом приобретении?

Аня тут же насторожилась, Дмитрию даже смотреть на неё не нужно было, чтобы это понять. Она смотрела на брата и ждала объяснений. Харламов знал, что ему от них не отвертеться, к тому же Стас, кажется, раскипятился не на шутку и тоже ждал, как Дима выкручиваться станет. Поэтому он дал себе всего секунду, затем рот салфеткой вытер, а племяннику сказал:

— Называть свою бывшую невесту чьим-то приобретением, и вообще приобретением, это как-то чересчур, не находишь?

— Зависит от того, как ты её расцениваешь.

— Я её расцениваю, как сотрудника своей фирмы. Именно так и никак иначе. Или ты на что-то намекаешь?

Под прямым взглядом дяди, Стас спасовал. Опустил глаза, правда, уже в следующее мгновение кинул быстрый взгляд на мать. Анна Александровна непонимающе хмурилась, затем решила прояснить всё до конца и к брату повернулась.

— Ты предложил Маше работу?

— Серьёзно? — Борис Николаевич разглядывал шурина с интересом.

Харламов пожал плечами.

— То, что она кого-то не устроила в качестве жены, не означает, что она плохой юрист. Наоборот, у девочки большое будущее.

— Что ты знаешь о том, что меня устроило, а что нет? — возмутился Стас.

Анна Александровна протянула к сыну руку и погладила того по плечу.

— Стас, успокойся. — А на брата взглянула обвиняюще. — А ты не прав. Эта девушка… она поступила непорядочно по отношению ко всей нашей семье, а ты предлагаешь ей работу?

— Нюта, поступать непорядочно так, чтобы тебя не поймали, или хотя бы поймали не сразу — это суть моей профессии.

— Дима, что ты говоришь? — Люся совершенно простецки махнула на него рукой. — У тебя замечательная профессия, ты людям помогаешь.

— Ага, — отозвался Харламов, скрывая усмешку и не собираясь спорить с наивной Люсей. Зачем лишать человека иллюзий? На племянника взглянул и решил спросить напрямую. — Ты чем недоволен? Тем, что она у меня работает? Так к тебе это не имеет никакого отношения.

— Правда? — ехидно переспросил Стас.

Дима серьёзно кивнул. Правда, после полюбопытствовал:

— Или тебе было бы приятнее, останься Маня в городской адвокатуре, по голову зарывшись в низкосортные дела? То есть, на том месте, которое ты ей определил в своих фантазиях?

— Маня? Она уже Маня? — Это Борис заинтересовался.

— А что? — ничуть не смутился Харламов. — По-моему, ей идёт.

Анна Александровна схватилась за бокал с вином.

— Это какое-то бедствие. То есть, эта девушка. Она появилась, и спасения от неё нет.

— Нюта, ты перебарщиваешь, — качнул Борис головой. — Тебе жалко, что ли? Пусть работает. К тому же, не такое счастье, работать на твоего брата. Я-то знаю. Он душу из своих бедняг вынимает.

— У меня такое чувство, что душу вынимают из меня, — пожаловалась Анна Александровна, сверля брата взглядом. — Почему вы никогда меня не слушаете?

— Нюта, не передёргивай, — попросил сестру Дима, устав играть с ней в благожелательность. — В этом доме всё происходит так, как ты хочешь. Взгляни хотя бы на сына. Он бы уже в свадебном фраке сидел, если бы не ты.

— Ты меня обвиняешь? — Анна Александровна возмущённо выдохнула. — И в чём ещё я виновата, по-твоему?

— Прекратите, — тихо попросила их Люся. — Это же семейный ужин.

Харламов старательно задавил в себе всколыхнувшееся недовольство и желание доказать свою правоту, чувство, что было ему так присуще. Выдохнул и примирительно проговорил:

— Я ни в чём тебя не обвиняю. Вообще, давайте оставим эту тему. — На племянника взглянул. — И ты угомонись. Ты мужик или нет? Прими решение. Либо женишься, либо маму слушаешь.

— Дима! — воскликнула Анна Александровна, и едва ли салфетку в него через стол не швырнула.

Харламов же сестре улыбнулся, широко и ослепительно. И сказал:

— Я люблю тебя, сестрёнка. Ты у нас одна такая. Бесценная.

Борис Николаевич хмыкнул и согласно кивнул. Правда, при этом кинул взгляд исподлобья на Люсю, которая старательно делала вид, что за столом ничего не происходит. И лишь снова попросила всех:

— Ешьте. Пока горячее.

Закончился ужин без особой душевности, но аппетита Дима от этого не растерял. Ел и на родных посматривал. На племянника, который откровенно злился на него, но слов для доказательства своей правоты у него не находилось, а, возможно, и пыла достаточного не чувствовал, что было весьма показательно. На сестру смотрел, Нюта выглядела недовольной, но разговор с Люсей старательно поддерживала. Это было очень важно, не выдать своих эмоций и не опуститься до выяснения отношений за столом. А больше всего Анна Александровна не любила выяснять отношения с сыном и братом. Если происходило нечто, её расстраивающее или выводящее из себя, она предпочитала найти момент и провести с ними беседу с глазу на глаз. И Дима знал, что эта беседа не заставит себя долго ждать. Просто так новость о Машином трудоустройстве Аня не пропустит мимо себя. Но он же прекрасно знал, как сестра отреагирует, с самого начала знал, предвидел ещё до первого разговора с виновницей всех проблем семьи Тихоновых, которую он вздумал опекать. Поэтому он сейчас спокойно ужинает и не реагирует на все многозначительные взгляды сестры. А та в голове, наверняка, уже выстроила весь ход наставительной беседы. Вот только не сегодня. Не сегодня.

— Люся, ты просто прелесть.

— Так уж и прелесть? — рассмеялась та. По руке Диму похлопала, когда тот поднялся из-за стола и наклонился к ней, чтобы поцеловать в щёку в благодарность.

— Самая настоящая.

— Вкусно было?

— Очень. Ты талант. Слушай, может, ты в город переберёшься? А мы с Борей тебе ресторан купим. Хочешь ресторан?

Борис Николаевич на родственницу смотрел и улыбался. Словно на самом деле ждал ответа на неожиданный вопрос. Но Люся предсказуемо отмахнулась и над предложением посмеялась.

— Не говори глупостей, какой ресторан?

— Домашней кухни. Он бы пользовался успехом, поверь.

— Мне нравится кормить вас, потому что я вас люблю. А не незнакомых людей.

— Человечество многое теряет, поверь. — Дима возвышался над сидящими за столом родственниками, говорил с Люсей, улыбался, а сам на сестру смотрел. Той про ресторан было не интересно, она младшего брата взглядом сверлила. — Поеду, пожалуй, в город. А вы продолжайте семейный вечер.

— Не останешься? — напряжённым голосом поинтересовалась Анна Александровна и тоже поднялась, явно не собираясь так просто брата отпускать.

— Работы много, — оповестил Харламов. Ещё раз коротко со всеми попрощался, ещё раз поблагодарил Люсю, хлопнул по плечу зятя, на племянника взгляд кинул, но Стас на него не смотрел, надо думать, что принципиально.

— Дима, нам нужно это обсудить.

Они с Аней вышли из столовой и прошли по холлу к дверям. Дима на сестру не смотрел, только головой несогласно качнул.

— Не нужно, Нюта. Я ни с кем не обсуждаю свою работу.

— Это не работа! — упорствовала она.

Он всё-таки повернулся к ней, взглянул в упор и твёрдо проговорил:

— Перестань. Даже если это не работа, тебя это не касается. Мы уже говорили с тобой об этом. Для твой зашкаливающей заботы, у тебя есть Стас. Меня спасать не надо.

Она обиделась. Обиделась, отступила на шаг, отвернулась от него. Но сказала:

— Я за тебя переживаю.

— И это замечательно. И я за тебя переживаю. Но заметь, не лезу, когда и куда меня не просят.

— Что ты имеешь в виду? — Анна Александровна вдруг насторожилась, а Дима устало вздохнул.

— Да ничего я не имею в виду. То есть, ничего конкретного. Просто хочу, чтобы ты иногда вожжи отпускала. Нельзя жить, постоянно находясь на страже чьих-то интересов.

— Не чьих-то, Дима, а…

— Я знаю, — перебил он её. — Семья — превыше всего. Я всё помню, я всё знаю, и я тебе благодарен. — Харламов взъерошил волосы, неожиданно устав от этого разговора. Руку сестре на плечо положил, погладил в знак примирения. — Нюта, может тебе съездить куда-нибудь? В Европу. За покупками, в какой-нибудь спа. Ты лучше меня всё знаешь.

— С вами съездишь, — возмущённо проговорила Анна Александровна, сверкая на него глазами. — Вы творите Бог знает что даже когда я рядом, а если я уеду?

— То крыша этого дома не рухнет. А если рухнет, построим новый.

— У тебя всё шуточки, — пожаловалась она. Она хотела руку его со своего плеча убрать, но Дима успел поцеловать сестру в щёку.

— Не злись, — попросил он. Дверь открыл и вышел на крыльцо. По ступеням легко сбежал, а Анна Александровна назидательно проговорила ему вслед:

— Дима, но разговор ещё не закончен!

Харламов только головой качнул, отвечать не стал.

Совершенно неудивительно, что в город он въехал с одним-единственным желанием: выпить. Купил бутылку виски в большом супермаркете на проспекте, вернулся в машину и некоторое время сидел. Можно сказать, что в тишине. За окнами машины кипела жизнь, автомобили проносились мимо, мигали габаритными огнями, сигналили, останавливались, пропуская пешеходов. Харламов наблюдал за всем этим некоторое время, чувствуя, что его закручивает неудовольствие и раздражение. Порой с ним такое случалось. Надоедало улыбаться, проявлять энергию, внушать людям уверенность и надежду на полное разрешение их проблем, приходила усталость и гнетущая, томительная пустота. Которая лечилась только хорошим виски. Да ещё разговоры с сестрой, подобные тому, что произошёл сегодня, наставительный и выматывающий, забирали много сил.

Дима просидел несколько минут, откинув голову на подголовник водительского сидения, потом скрутил крышку на бутылке. Глотнул прямо из горла. Потом ещё раз, и тогда уже втянул в себя воздух, когда желудок обожгло огнём. Правда, стало легче. И даже в голове прояснилось. Захотелось послать всё к чёрту, а это верный путь к решению любой проблемы. Разве нет?

В какой-то момент в окно автомобиля деликатно стукнули. Харламов голову повернул, увидел за стеклом человека в форме. Стекло опустил.

— Гражданин, вы пьёте за рулём?

— Пью, — признался он. — Но никуда не еду. И не поеду, лейтенант.

Старший лейтенант в форме патрульной службы разглядывал его с сомнением и недоверием, наверняка, подобные заявления он на своём веку работы инспектором слышал десятки раз. Пришлось забирать документы, вылезать из автомобиля, закрывать его и ловить такси. И всё это под наблюдением дорожного патруля. Харламов даже махнул парням на прощание, вроде как благодаря за бдительность. Прижал к груди распитую бутылку виски и сел в такси.

Таксист попался душевный и понимающий. Покатал его по городу, конечно, не просто так, а за двойной счётчик. Харламов с удобством устроился на заднем сидении, то и дело прикладывался к бутылке и даже поговорил с водителем. Тут-то и выяснилось, что мужик понимающий. И даже не разозлился на пьяного пассажира, когда тот, доехав до дома, вдруг передумал и назвал другой адрес.

Конечно, Маша его не ждала. Её вечер прошёл спокойно, дома, за работой. Харламов попросил изучить дело Буряка, значит, к этому нужно было подойти со всей серьёзностью. Дмитрий Александрович имел привычку задавать вопросы неожиданно. Вот и завтра мог поинтересоваться, а мог свой интерес попридержать. Но необходимо было быть наготове. Маша уже успела позвонить Алле Медведцкой, которая этим делом занималась с самого начала, обсудить с ней некоторые детали. Приготовила нехитрый ужин, съела его в одиночестве, изучая протокол дознания. Если бы Наташка была дома, вряд ли позволила ей работать и ужинать одновременно, но соседка успела уехать на работу, и Маше никто не мешал. И она была уверена, что никто её этим вечером не потревожит. Влезла в любимый домашний костюм, мягкий, почти плюшевый, прихватила из вазы крупное яблоко и как раз собиралась вернуться в свою комнату, чтобы провести остаток вечера в тишине и одиночестве, когда в дверь позвонили. Позвонили раз, другой, довольно настойчиво. Маша остановилась, невольно взглянула на настенные часы. Половина десятого. Что ж, не так поздно для гостей, но она точно никого не ждала.

И уж точно не ждала Харламова, да ещё в обнимку с бутылкой. От него здорово пахло виски, а на лице такое выражение, что сразу становилось понятно — ничего хорошего не жди. Маша смотрела на него, не зная, что ему сказать, и не решаясь что-то предпринять. Потом осторожно спросила:

— Что-то случилось?

Он по привычке взъерошил волосы.

— Решил посмотреть, как ты живёшь.

Маша рукой в открытую дверь упёрлась.

— Чтобы контролировать мою жизнь полностью?

— Считай, что так.

Дима шагнул через порог, едва не сбив при этом Машу с ног. Она поспешно отступила от двери, решив не записывать своё отступление на слабость. Харламов был заметно пьян, и шёл напролом. Пришлось впускать его в квартиру и запирать за ним дверь. Правда, наблюдала за пьяным начальником Маша с настороженностью. Диво дивное — не контролирующий себя Дмитрий Харламов.

— Надеюсь, ты не на машине приехал?

— Меня гаишники поймали. Представляешь, какая скорость? Я ещё с места тронуться не успел, а они уже тут как тут. Пришлось брать такси.

— Хорошо хоть такси.

Дима стоял посреди тесной прихожей, оглядывался. В какой-то момент его немного качнуло, и он привалился плечом к стене. Потом почему-то шёпотом спросил:

— Ты одна?

— Наташка на работе.

Она проскользнула мимо него, но затем обернулась, попыталась отнять у Димы бутылку. В ней плескалось меньше половины. И это виски. На Дмитрия Александровича можно было взглянуть с уважением.

— Отдай мне.

— Мань, выпей со мной. — Дима прижался виском к стене, на Машу смотрел.

— Ты за этим приехал?

Он вздохнул.

— Что ж ты не душевная такая?

— А ты что такой пьяный?

— Я не пьяный. — Харламов головой замотал. — Я немного выпивши.

— А, так это промежуточное состояние?

Он не ответил, хмыкнул после её замечания. Руку протянул, зацепил пальцем молнию на её кофте. Маша поспешно отступила, правда, его руку с груди пришлось скидывать.

— Перестань.

— Ненавижу это слово в твоём исполнении. — Руку он всё-таки убрал, от стены достаточно уверенно отлепился и прошёл мимо Маши на кухню. Правда, дёрнул дверь комнаты, но от Наташкиной спальни Маша его погнала. Харламов продолжал оглядываться, а Маша за ним наблюдала. Потом всё-таки спросила:

— Ты поругался с сестрой?

— Из-за тебя?

— Почему из-за меня? Я просто спросила.

Он сел на стул у окна, ноги вытянул. Смотрел теперь на Машу снизу вверх. Почему-то щурился. А ей вдруг захотелось протянуть руку и пригладить ему волосы. Уже почти решилась, но в последний момент себя одёрнула. Если трезвый Харламов мог бы воспринять этот её поступок с долей юмора, то пьяный Димка вряд ли стал бы разбираться в мотивах, а объяснить она бы не смогла.

— Дима, зачем ты приехал?

— Ты знаешь, зачем я приехал.

Он просто сказал это, а смотрел прямо, ничего скрывать не собирался. Он её хотел, и этим вечером это было главным его желанием, которое и привело его к Маше в дом. Она же не знала, что делать с этим. Поставила бутылку на стол, руки на груди сложила, защищаясь от его взглядов, желаний и возможных прикосновений.

— И выпил для храбрости?

Он фыркнул от смеха.

— Мне не нужна храбрость, чтобы затащить кого-то в постель.

— Кого-то?

Дима понял, что сморозил глупость, потёр лицо ладонями. После чего устало выдохнул:

— Маня.

Она от волнения сглотнула. Он так произнёс её имя, с незнакомыми для неё интонациями, без всякого превосходства, насмешки, наставления. Харламов сидел на её кухне, пьяный, незнакомо печальный, смотрел на неё проникновенно, и Маша, как ни старалась, не могла заставить себя поверить в то, что он притворяется.

— Дима, ты устал?

Он вдруг кивнул.

— Наверно. — Поморщился. — Не хотелось домой. — Харламов глаза на неё поднял, пьяно улыбнулся. — Ты со мной выпьешь?

Маша помедлила, потом сделала шаг к нему. Всё-таки протянула руку, пригладила ему волосы. Харламов обнял её, уткнулся лицом в её живот и даже что-то глухо проговорил, Маша не разобрала. Но когда его руки на её теле сильно сжались, невольно выгнулась. В плечи его вцепилась и так застыла, всего на минуту, не отстраняясь и его не отталкивая.

— Когда ты уезжал, всё было хорошо, — осторожно заметила она.

Дима голову поднял, посмотрел на неё. Легко пожал плечами.

— И сейчас всё хорошо. Но захотелось выпить. Знаешь, Нютка, она способна выносить людям мозг даже из благих побуждений.

— Верю.

Он засмеялся, пьяно и не слишком правдоподобно. В его смехе было больше язвительности, чем искренности. А Машу он потеребил.

— Веришь? Она прошлась по тебе асфальтовым катком. Да и не только по тебе. Сидел сегодня за столом, весь такой печальный Ромео. Выглядел так, будто ему снова тринадцать.

Маша упёрлась ему в плечи ладонями, надеясь, что Харламов её отпустит, но тот сдавил её ноги своими коленями, и вырваться возможности не было. И наблюдал за Машей, ждал, что она предпримет. Она же быстро выдохлась, поняла, что спорить бесполезно, и теперь стояла с ним рядом. Руки ему на плечи положила.

— Я не обижаюсь на неё из-за Стаса. В конце концов, ему не тринадцать, как ты говоришь. И свой выбор он сделал сам. Я если и злюсь… А я злюсь! — Он хохотнул. — То злюсь я на неё.

— Врёшь. — Дима погладил её по животу, потом руку под кофту просунул. — Из-за себя ты злишься. Что не дотянула.

— Неправда.

— Правда. Но это не твоя вина, малыш. Просто Нюта… Она по кирпичику строит вокруг себя идеальный мир.

— А я не вписываюсь?

— Ты не вписываешься.

— Я не идеальная?

Харламов голову назад закинул, посмотрел Маше в глаза и разулыбался. Головой покачал и с удовольствием проговорил:

— Нет. Ты не идеальная. И мне это нравится. Где твоя спальня?

Маша попыталась расцепить его руки на своей талии, а пыл Дмитрия утихомирить.

— Мы не идём в спальню, Дима.

— Нет? — Он кухню оглядел. — Любопытно.

От его озадаченного вида стало смешно. Маша попыталась отступить. Попросила:

— Отпусти.

Он снова прижался щекой к её животу, Машу обнял. Потом неожиданно поднялся.

— Ты издеваешься надо мной уже три недели.

Она решила удивиться.

— Я на тебя работаю. И я тебе с самого начала говорила…

— Глупости. Я не могу работать, когда думаю о сексе. Столько всего сразу в моей голове не помещается. — Его руки дёрнули молнию на кофте, потянули её с плеч. Харламов к Маше наклонился, прижался губами к её шее. — Хочу на тебя посмотреть.

Она стояла и молчала, этим самым позволяя ему делать всё, что заблагорассудится. Благоразумие, решение остановить пьяные попытки её соблазнить, мысли о том, что они будут делать завтра утром, когда проснутся в одной постели, понимая, что впереди рабочий день рядом друг с другом, всё это ушло. Как только Дима проявил настойчивость, закрыл ей рот поцелуем, весь её протест и разумные доводы испарились. Он с неё одежду снимал, прямо посреди кухни, а она, вместо того, чтобы его остановить, повисла у него на шее и отвечала на пьяные, жадные поцелуи.

— Хочу на тебя посмотреть, — твердил он. Ногой отодвинул брошенную на пол одежду, отошёл на полшага и глаза к Машиному телу опустил. И смотрел очень внимательно, будто запомнить пытался или изъяны отыскивал. Ей вдруг неловко стало, Маша отвернулась, но позволяла ему смотреть. А Харламов рукой провёл сначала по её груди, потом по животу. В конце путешествия пальцы впились в её ягодицу. Снова придвинулся, наклонился к губам, но не поцеловал. Они замерли так на несколько секунд, касались друг друга губами, дыхание смешивалось, и смотрели друг другу в глаза. Дима был пьян, и Маше не давала покоя мысль, что завтра он раскается. Если мужчины вообще способны раскаиваться после секса. Но прийти к выводу, что зря усложнил себе жизнь, вполне может. Это ведь не секс на работе, и даже не у него дома, где он устанавливает правила игры. Он приехал к ней, расстроенный и уставший, он хотел выговориться, и, скорее всего, это и посчитает излишним. Решит, что показал свою слабость.

Она сама его поцеловала. Чтобы избавиться от его пытливого взгляда, чтобы разорвать тишину и прервать затянувшуюся паузу. Поцеловала, прижалась к нему, и почувствовала, как Харламов расслабляется. Как из его тела уходит напряжение, из рук тяжесть, даже губы становятся более податливыми. Он даже застонал, подхватил её, собираясь подсадить на стол, ноги коленом раздвинул, но Маша запротестовала. Маленькая кухня в их квартире не была предназначена для любовных утех. Ей в спину тут же впилась ручка шкафа, под бедром оказалась разделочная доска, а Дима ничего не замечал. Его разум перекрыли инстинкты и алкоголь, его пришлось буквально отпихивать от себя. Он ещё непонимающе смотрел и головой мотал, пытаясь избавиться от дурмана.

— Пойдём в комнату, — сказала Маша.

Всего десять шагов, закрытая дверь, приглушённый свет — и жизнь изменилась. И мужчина рядом, уже знакомый мужчина, но трепет внутри неизвестный, и, кажется, пришёл он в её душу надолго. Не на одну ночь. Маша лежала на постели, смотрела, как Харламов раздевается, не сводя с неё глаз, и думала о том, что её жизнь снова меняется, и самое главное, что она хочет этих перемен. Немедленно, и готова принять их и ответить со всей страстью.

— Три недели меня мучила, — всё-таки упрекнул он.

Она улыбнулась. Глаза закрыла, но протянула к нему руки.

— Машка. — Её снова сжали, крепко, горячие губы прошлись по шее, по груди, стало немного больно и колко от появившейся на Димкиных щеках щетины, но это лишь усиливало трепет и удовольствие. И сердце в груди стучало гулко, в ожидании.

Он оторвался от её тела, поднялся к ней и поцеловал. Глубоким, спокойным поцелуем. Маша задохнулась, пальцы запутались в Димкиных волосах, привыкала к тяжести его тела на себе, чувствовала ровное тепло, и в эти минуты не понимала, как сама выдержала три недели. Как могла ежедневно с ним общаться, сидеть рядом, улыбаться ему и не думать, не вспоминать о той ночи. Хотя, самой себе врать бессмысленно. Вспоминала, ещё как вспоминала. Но не давала себе утонуть в этих воспоминаниях. До этого момента.

Первый вздох, полустон от решительного проникновения, понимание того, что ты зависима — от прикосновения, дыхания, каждого движения, и всё это глаза в глаза. Поцелуй — глубокий и неспешный. Сильные руки, за которые ты судорожно цепляешься. Воздух, которого неожиданно стало недостаточно. И всё это растягивается на бесконечность, время перестаёт иметь какое-либо значение, его просто нет. Стоны, что срываются с твоих губ, заменяют собой общение со всем миром. Полумрак, стены, поскрипывание дивана под двумя телами — это всё неважно и в то же время наполнено особым смыслом. И мужчина, который наблюдает за своей женщиной в эти моменты, ориентируясь на каждый вздох и стон. А потом целует. Целует горячо и жадно, зажимая в кулаке длинные волосы, и даже что-то обещает, шепчет в самые губы.

— Никогда меня не обманывай.

Маша глаза открыла, взглянула Димке в лицо, непонимающе, вырвавшись будто из другой реальности. Переспросила сухими губами:

— Что?

Он наклонился к ней, укусил за нижнюю губу. Но тон был серьёзный, когда повторил:

— Не обманывай меня никогда.

Маша подняла руку, провела ладонью по его волосам. И пообещала:

— Никогда.