14

На свадьбах принято веселиться и радоваться за молодых. И свадьба Машиной сестры, в принципе, ничем от других не отличалась. Да, невеста была чересчур молода, а жених не то чтобы безумно счастлив перспективе стать семейным человеком, но ожидания всегда должны быть положительные. Улыбающиеся друзья и родственники, поздравления и крики «Горько!», цветы и воздушные шары. Света выглядела счастливой. Она волновалась накануне, восторженно хлопала в ладоши, когда смогла надеть свадебное платье, а новоиспечённого супруга гордо держала под руку. Маша наблюдала за сестрой, старалась делать это с улыбкой, говорила себе, что нужно радоваться, хотя бы авансом, но порадоваться, раз уж дело до свадьбы дошло. Но ничего не помогало. Улыбки выходили натужные, а ожидания пессимистичные. Кстати, родителям тоже было не особо радостно. Хотя, мама, как и положено, суетилась, волновалась, принимала поздравления и вздыхала, отдавая дочку замуж, а папа был торжественно серьёзен и совершенно трезв. И только однажды Маша расслышала, как отец вздохнул и проговорил себе под нос что-то вроде:

— Не было печали…

Лучше и не скажешь. Не было печали, и вот она на всех парах торопится к ним в дом в лице молодого зятя.

Машин подарок места занял немного, уместился в конверте, хотя, она последовала Диминому совету и дарить деньги не стала. Но и плазменный телевизор во всю стену, как он подсказывал, сочла подарком ненужным, да и громоздким. И после некоторых раздумий, решила подарить молодым подарочный сертификат в мебельный салон. У самой Маши таких денег не было, но Харламов разрешил не скупиться. Ради её срочного отъезда из города, он, кажется, был готов на всё. Конечно, можно было проявить гордость и отказаться, но Маша решила, что, во-первых, всё-таки злится на него, во-вторых, она его не разорит, а в-третьих, сестре подобный подарок придётся кстати. В её комнате, где и собирались жить молодые, мебель была старенькая, и обстановка была рассчитана на двух девушек, а не на семью с младенцем. Вот Маша и выбрала мебельный салон, без всяких изысков, зато мебель можно было подобрать любую, включая детскую кроватку. И сумма на подарочной карте была достаточной, по меркам её семьи. А для Харламова она вряд ли что-то значила. Да и он, всё-таки ощущал свою вину или какое-то другое чувство им двигало, спорить бы не стал и даже на плазменный телевизор для Глеба раскошелился.

Правда, родители, когда узнали, ахнули, точнее, ахнула мама, а отец сдвинул брови.

— Ты с ума сошла, — всплеснула руками Галина Ивановна. Свадебное торжество подошло к концу, молодые уехали первыми, гости разъезжались куда неспешнее, а Маша с родителями сидели в опустевшем зале кафе, и переводили дух после столь бурного дня.

Маша сделала глоток белого вина из бокала.

— Мама, не переживай.

— Такие деньги, Маша!

— Там моих всего чуть-чуть. Должна же я была что-то сестре подарить. Всё остальное от Дмитрия Александровича. Считайте, что он прощения просит. За то, что такого зятя вам подсунул.

— Если бы это он, то я бы подарок не принял, — проворчал отец, скомкав галстук и сунув его в карман брюк. Галстук было не жалко, Павел Викторович был уверен, что он ему если и пригодится, то достаточно не скоро.

Галина Ивановна на мужа рукой махнула, усмиряя.

— Паша, прекрати так говорить. Это примета плохая.

— А ты ещё надеешься на хорошее? Ну-ну.

— Паша.

Маша на спинку стула откинулась, закинула ногу на ногу. Разгладила на колене подол кружевного платья. Кстати, платье было красивое, нежного лимонного оттенка, и ей шло. А Димка так и не увидел её в нём. Что ж, сам виноват.

— Маша.

Она отвлеклась от своих мыслей, на родителей внимание обратила. А те, как оказалось, разглядывали её. Отец просто смотрел, жевал бутерброд, а вот у мамы появились конкретные вопросы.

— А у вас с Дмитрием Александровичем общий бюджет? Раз вы подарки сообща делаете?

В первый момент Маша от подобного вопроса растерялась, после чего решила возмутиться.

— Мама!

— Что? Я знать хочу. Имею я право знать хоть что-то о личной жизни дочери?

Маша чуть недовольно и смущённо одновременно посмотрела на неё, потом на отца и вздохнула.

— Общего бюджета у нас нет. Это подарок.

— А отношения есть?

С ответом помедлила, но всего на секунду. Плечами пожала, получилось немного кокетливо.

— Вроде что-то начинает прорисовываться.

Павел Викторович запил бутерброд минералкой и посетовал:

— Зачем я всё это слушаю? Что вы бабы, за народ такой? Что может прорисоваться? Либо есть, либо нет.

— Вообще-то, папа, обычно мужчины куда трусливее, и проблема в них.

— Серьёзно?

— Да. — Маша решительно покивала. На что Павел Викторович усмехнулся.

— Если мужик приходит к тебе ужинать третий день подряд, то это уже отношения. Галя, я не прав?

Галина Ивановна отвечать не стала, скептически поджала губы. А у дочери спросила:

— Он приходит?

Маша глаза на неё вытаращила.

— Что?

— Ужинать к тебе приходит?

Пришлось отвечать, причём к этому моменту Машу разобрал смех.

— Обычно мы в ресторане ужинаем.

— Ты же хорошо готовишь. Я тебя всему учила.

— Мама, дело совсем не в этом! Дима так привык, это его образ жизни. Там знакомые, клиенты…

— Мужчину нужно приручать. И вкусной едой в том числе.

Маша даже застонала в голос.

— Боже мой! Почему мы об этом говорим? Светка замуж вышла, а не я, давайте поговорим о её личной жизни!

— У неё больше нет личной жизни, — порадовался Павел Викторович. — У неё скоро пузо на нос полезет. А вот тебя ещё пристроить надо.

Маша засмеялась.

— Пристроить меня? Как я понимаю, Харламову? Слышал бы он эти разговоры…

— А что такое? Ему дочь моя не нравится? По-моему, всё как раз наоборот. Прилетел тут же, и всех по канатам раскидал.

Маша смеяться перестала, на отца смотрела. Тот говорил вполне серьёзно. А тут ещё и мама принялась рассуждать.

— Дмитрий Александрович очень приличный мужчина.

Да уж, характеристика «приличный» Харламову больше всего подходит.

— Серьёзный, обстоятельный. Маша, он замечательная партия.

— Скажи это ему, мама…

— Не чета этому, знаменитому, — встрял отец, под шумок наливая себе рюмку водки.

— Кстати, Стас — его родной племянник.

— И что?

Маша руками развела.

— Родители, вы меня удивляете. А я понять не могла, откуда во мне неправильные наклонности.

— Глупости. — Галина Ивановна решительно повела рукой. — И папа прав абсолютно. То есть, не абсолютно, в конце концов, мы Стаса знали плохо… Но, знаешь, Машуль, боюсь, из вашего брака получилось бы то же самое, что и из Светкиного… ещё получится. А Дмитрий Александрович, я тебе уже сказала, человек серьёзный, взрослый. Вот тебе именно такой и нужен.

— Спасибо, мама. Я непременно передам ему твои слова.

— А ты не смейся над матерью, а лучше задумайся.

— О чём?

— О том, что пора замуж выходить, дорогая моя!

— Мама, тебе не хватило? Давай вернём музыкантов с официантами.

Павел Викторович засмеялся. А Маша продолжила уверенно, но тщательно маскируя лёгкую тоску:

— Мне только двадцать пять. Замуж я ещё успею.

— Вот не скажи. Заработаешься на своей работе, и превратишься в сухарь.

— То есть, в серьёзного, солидного адвоката? Как Димочка?

— Ему можно. Он мужчина. А тебе пора о семье подумать.

— Я думаю, мама, — сдалась Маша под напором её доводов. — И вместо ужинов готовлю ему завтраки. Он ест.

— Вот и хорошо. Нам с папой он очень понравился. Такой деловой мужчина. — Мама, кажется, сама готова была в Харламова влюбиться. Правда, самые отличительные черты его характера ей были неведомы, а то могла бы и передумать. Но легче было согласиться, и Маша послушно кивнула.

— Деловой. Это точно.

Этот деловой выпроводил её из города, а сам занимается неизвестно чем. Маша нисколько не поверила тому, что Харламов уехал в Москву. Возможно, он и собирался, но затем случилось что-то непредвиденное и достаточно серьёзное. Способное вывести из равновесия даже Дмитрия Александровича. И чтобы подтвердить свои подозрения, Маша вчера позвонила Алле Медведцкой, вроде бы из праздного интереса, узнать, как продвигается процесс, в конце концов, она тоже работала по этому делу, и имеет право проявить любопытство. Правда, любопытство касалось совсем не судебного процесса, Маша аккуратно поинтересовалась, с Харламовым ли Алла отбыла в столицу. Но, как Маша и предполагала, в последний момент с Аллой отправился другой юрист, а не Дмитрий Александрович.

— Кажется, он занялся другим делом, — беспечно отозвалась Медведцкая. — Миллионное мошенничество его уже не так сильно занимает.

— Интересно, — протянула Маша после услышанного. А Алла тут же поддакнула.

— И мне жутко интересно. Если что-то узнаешь, шепни.

— Обязательно, — отозвалась Маша, прекрасно понимая, что ни за что не скажет. Да и Алла это понимала. Это была лишь игра в офисную дружбу и сотрудничество.

Конечно, можно было бы позвонить Диме и прямым текстом попросить того не врать. Если не хочет рассказывать, то пусть не рассказывает, но хотя бы не врёт про то, что в Москве. К тому же, за её любопытством ещё и беспокойство стояло. Но кого это волнует, кроме неё?

Поэтому Маша с нетерпением ожидала воскресенья, когда можно будет собрать вещи, проститься с родными и вернуться в свою привычную жизнь. Да и чувствовала она себя лишней в родительской квартире, и без того тесной. Молодые жили своей непонятной жизнью за дверью маленькой комнаты, лишь изредка выбираясь на кухню, чтобы подкрепиться. Но, судя по звуку беспрестанно работающего телевизора, ничего особо интересного в их комнате не происходило. Как Дима и предсказывал. Маша тоже изнывала перед экраном телевизора, только за стенкой, и не могла дождаться часа отъезда. Без конца смотрела на часы, а мысленно себя ругала. Она торопилась сбежать, и ей было куда бежать, а родители остаются один на один с возникшей и разрастающейся проблемой. Да и Свете не позавидуешь. Она ещё молода, она влюблена, у неё эйфория от свершившегося замужества, от самого факта, что она взрослая, она жена, и о будущем она совсем не задумывается. И уж точно не ждёт и не предвидит никаких проблем и неприятностей. Может быть, это блаженное неведение, но оно ведь когда-нибудь закончится. И Маша была уверена, что ждать этого недолго.

В город она вернулась поздним вечером воскресенья. Сошла с автобуса, оглядела вокзальную площадь, и почти сразу увидела машину Харламова. Она не предупреждала его специально о своём возвращении, не звонила поинтересоваться, собирается ли он её встретить, оставила выбор за ним. О дне и времени своего возвращения упомянула ещё до отъезда, но Дима, видимо, запомнил. Это порадовало, но вместе с этой радостью пришла и новая доля беспокойства. Как только Харламов вышел из машины и направился к ней, Маша невольно стала к нему присматриваться. К его походке, наклону головы, даже выражение лица пыталась рассмотреть. И старательно отмахивалась от желания пойти ему навстречу. Просто для того, чтобы скорее оказаться рядом, лицом к лицу.

Дима подошёл, секунду просто смотрел на неё, почему-то хмурился, но затем улыбнулся.

— Привет.

Маша кивнула. Его хмурый вид не давал покоя. Хотелось схватить Харламова на грудки и потребовать ответа. И спросить почему-то хотелось: «Что ты натворил, пока меня не было?».

Дима же опустил глаза к сумке у её ног, сделал попытку удивиться.

— Твой подарок пришёлся не ко двору, и его отослали обратно?

— Наш подарок, — с намёком проговорила Маша, — очень даже понравился. А это тебе, за пропущенную свадьбу.

Дима ужаснулся.

— Зятёк?

— Перестань, — попросила его Маша. Харламов сумку поднял, а она его под другую руку взяла. — Это пирожки, мама постаралась. И варенье. И что-то ещё. Если честно, я не смогла уследить за тем, что она положила в сумку.

— Пирожки? С чем?

— С начинкой, Дима.

Он хмыкнул, затем улыбнулся.

— Это мило.

— Да, да. Тебе, в благодарность.

— А ты не будешь?

— Дима, я гостила у родителей четыре дня. И была на свадьбе. Я теперь вообще есть не буду. Никогда.

Он улыбался. Улыбался искренне, и у Маши на душе становилось легче. Она в какой-то момент даже позволила себе прижаться к его плечу.

— Рада, что вернулась?

— А ты рад, что я вернулась?

— Маня, я, конечно, учу тебя отвечать вопросом на вопрос, но меня изводить не обязательно.

— Подумать только, Дмитрий Александрович, вы жалуетесь.

Он обнял её за плечи, к себе притиснул. Такой порыв тоже удивил. Правда, обсудить это вряд ли придётся. Судя по всему, Дима тоже понял, что ведёт себя странно, и поспешил тему поменять.

— Как свадьба прошла? — Они сели в автомобиль, Маша дождалась, пока Харламов устроит сумку в багажнике, и сядет на водительское сидение. Он сел и кинул на Машу вопрошающий взгляд.

— Наверное, хорошо, — ответила та. — Как я могу сказать, это же не моя свадьба. Света довольна.

— Интересно, чем твоя сестра может быть недовольна. А родители?

— Пытаются понять, как жить дальше. В сложившихся обстоятельствах.

Он хмыкнул, волосы взъерошил. Он взъерошил, а Маша их тут же пригладила, чтобы не топорщились смешно на макушке.

— А отселить их никак?

— Во-первых, некуда, Дим. А во-вторых, я не думаю, что родители Свету с ним куда-то отпустят.

— А ты, переживаешь?

— Не знаю, — честно ответила она. И решила быть честной до конца. — Мне стыдно. Я, можно сказать, сбежала.

Дима руку к ней протянул, погладил по коленке.

— Тебе на работу завтра.

— Я знаю, но не в этом дело. Я не могла там находиться. А родители…

— Маша, это не твоя вина. И даже не твоя проблема. Это их дочь, их воспитание, в конце концов… Извини. Но, думаю, они и сами это понимают.

— Знаю, — тихо ответила она. Откинула голову на подголовник и замолчала. И Димка молчал, и снова начал хмуриться. Маша не выдержала и спросила: — Дима, всё хорошо?

Он заметно поморщился. Сказал:

— Давай поговорим дома.

У неё почему-то ёкнуло сердце. И не оттого, что он, по всей видимости, собрался поведать ей о пришедших неприятностях. Ведь она и сама понимала, что происходит нечто неординарное, раз даже Димка всерьёз напрягся. Но сердце среагировало на простое слово, так запросто слетевшее с его губ: дом. Они едут домой. Не к нему, не к ней. Они едут домой. С мамиными пирожками в сумке.

Случилось что-то страшное, к гадалке не ходи.

— Кто-то заболел? — решилась спросить Маша, когда они на лифте поднимались. Харламов, не скрываясь, закатил глаза. — Что, умер?

— Маша, успокойся. Никто не умер. То есть, из твоих знакомых.

— А из твоих?

Он подумал, бровь почесал.

— И из моих.

— Ты сказал это как-то неуверенно.

— Маша, ты истеришь.

Пришлось сделать глубокий вдох и согласиться.

— Наверное. Но это потому, что ты меня пугаешь.

Он открыл дверь квартиры и пропустил Машу вперёд.

— Входи и грей пироги. Я есть хочу.

— Меня не было четыре дня. Ты, вообще, не ел?

— Урывками.

— Замечательно. Мог бы и к сестре наведаться, — намеренно проворчала Маша. А Дима вдруг хмыкнул и сказал:

— Ей сейчас не до этого.

После этого замечания стало совсем не по себе. Что такого должно произойти в мире, чтобы Анне Александровне стало не до того, накормлен ли любимый младший брат?

— Как пироги?

— Вкусные.

Маша сидела напротив Харламова за столом, подперев подбородок рукой, и смотрела, как тот ест. И его это даже не возмущало, хотя обычно он жаловался, что её пристальный взгляд мешает ему правильно усваивать пищу. Сегодня, видимо, не мешал.

— Дима, ты специально меня из города отправил?

Он жевал. Затем признался:

— Если бы я сказал, ты бы никуда не поехала и пропустила свадьбу сестры. И развила бы бурную, но ненужную деятельность.

— Что случилось?

Он покрутил шеей, будто та устала или затекла.

— Я тебе говорил, что у меня есть племянник и он идиот? От рождения.

Маша плечи расправила, невольно напряглась. И совсем другим тоном поинтересовалась:

— Что он сделал?

Харламов наблюдал за ней, с прищуром. А во взгляде оттенок ехидства.

— Признайся, ты решила, что Стас от горя бросился под машину.

— Не говори ерунды! Но… это ведь не так?

— Не так, — неприятным тоном проговорил Дмитрий. — Вряд ли бы он решился подпортить себе физиономию, странно, но он её весьма ценит.

— Дима.

— Волнуешься?

— Дима!

— Не кричи. Я же ем.

Стало понятно, что он намеренно её испытывает. Маша заставила себя замолчать, сложила на столе руки и стала терпеливо ждать, когда Харламову надоест с ней играть. Он допил чай, отодвинул от себя чашку, и тоже руки на столе сложил. О чём-то размышлял несколько секунд, словно слова подбирал. Это было странно и пугающе. Чтобы Дмитрий Харламов подбирал слова…

А он ещё и заговорил, совсем другим тоном, не адвокатским.

— Хреновые дела, Мань. Вляпался Стас по самые уши. Ты знала Максима Петруничева?

— Макса? Знала, конечно. — Маша вдруг уцепилась за это слово. — А почему «знала»?

— Он умер два дня назад, в реанимации. Не приходя в сознание.

— Боже. Авария?

— Если бы. Его Стас траванул.

Маша качнула головой, не в силах осмыслить.

— То есть как траванул, чем?

Дима разглядывал её, очень внимательно, ловил каждую эмоцию.

— Ты знала, что он приторговывает анаболиками в клубе?

— Чем? Дима, это бред!

— Маша, он доставал парням анаболики, конечно, не сертифицированные. Один Бог знает, где и с чем их мешали. А он привозил их из Москвы, и сбывал. — Дима вдруг постучал пальцем в стол. — Именно так всё и получается. Он их сбывал. Он торговал не лицензированным препаратом. Который привёл к смерти человека.

Сердце билось ровно, без всяких нервных скачков. Вот только в голове было совершенно пусто, Маша никак не могла сосредоточиться.

— Подожди, — попросила она. — Стас тебе это сказал?

— В смысле, сознался ли он? Маш, он прилетел в семь утра. Не на тебя посмотреть, как ты решила. Он испугался до зелёных соплей. Он сразу понял, как обстоит дело и что ему грозит. Но тогда ещё была надежда, что Петруничев выживет, всё-таки молодой, здоровый парень. А печень и сердце отказали. Понимаешь, в каком состоянии его родители? Они требуют наказать виновных.

Маша закрыла лицо руками.

— А Стас?

— Сидит в доме родителей и трясётся, как осиновый лист.

— Какой дурак…

— Я всегда об этом говорил. А Нюта всё: ребёнок, ребёнок! — Дима едва не сплюнул с досады, потом из-за стола поднялся и заходил по кухне.

— Дима, я тебе клянусь, что я ничего не знала! Если честно, я всегда плохо представляла, чем он в клубе занимается. Я считала, что меня это касаться не должно, это же бизнес… я в него не лезла.

— А стоило бы. Наверное.

Маша непонимающе смотрела на него, и Харламов махнул рукой.

— Просто рассуждаю. Я тоже в дела клуба не лез. Бумажками занимался, Боря за финансами следил. А там такое творилось…

— Полиция что говорит?

— Они ведут расследование. Я стараюсь лишний раз не соваться, чтобы внимания не привлекать. Но вопросы к владельцу всё равно появятся, ты же понимаешь. Его начнут трясти, выспрашивать. К тому же, они друзьями были.

— Дима, но ведь Макс сам употреблял этот препарат. Я же знаю, как он хотел нарастить мышечную массу…

— И что? Дилеры получают куда больший срок, чем наркоманы. Или ты забыла?

— Но это же не наркотики!

— Маша, — повысил он голос, — у нас хоть и не предумышленное, но убийство. Уясни себе это!

— Уяснила, — тихо проговорила она.

Дима ещё походил, было понятно, что он здорово нервничает и одновременно крайне недоволен. И ситуацией, и своей реакцией на неё. Видимо, сработал тот самый закон личного отношения, о котором Маша совсем недавно сама думала. Как только дело коснулось близкого человека, это заставило пошатнуться уверенность даже Дмитрия Харламова. Но Маша была уверенна, что Дима с собой справится. Потому что ему в данный момент мешает мыслить рационально именно злость.

Остаток вечера прошёл в гнетущих размышлениях. Дима молчал, что-то обдумывал, Маша старалась ему не мешать, но куда деть собственные мысли и огромное беспокойство, не знала. Далеко не сразу решилась к Димке приблизиться, если честно, впервые видела его таким, и как себя вести, как подступиться к нему, не знала. В конце концов, просто подошла и обняла. Наклонилась к нему, прижавшись щекой к его макушке.

— Ты уже знаешь, что делать? — спросила она тихо.

— Я выжидаю.

Она по груди его погладила.

— Я никак поверить не могу. Зачем ему это было надо?

— А ты не понимаешь? — Дима резко выпрямился, плечи расправил, и мгновенно стал недоступным для неё, будто стеной отгородился. — Безнаказанность свою чувствовал. Он же Стас Тихонов, кто посмеет его тронуть? Знаешь, мне даже жаль, что я не могу ткнуть этого мальчишку носом в то, что он натворил. Чтобы он, наконец, начал взрослеть.

Маша молчала. Понимала, что у Харламова наверняка есть все основания для возмущения и подобных речей, но она ещё слишком хорошо помнила Стаса, которого себе придумала и сильно полюбила. Да, в последний месяц она сделала много открытий, причём неприятных, взяла и в одночасье изменила свою жизнь, но перестроить своё сознание и принять Стаса таким, каким увидела его… глазами Димки, ещё не слишком получалось. Не сознание, сердце сопротивлялось. Это была не любовь, это были тёплые воспоминания о любви, которую она долгое время в себе взращивала и лелеяла, которой дорожила. А Димка о личности племянника был невысокого мнения, любил его, как младшего в семье, но всерьёз не воспринимал. И Маше приходилось к этому привыкать. Но самое неприятное было в том, что она не могла оспорить его мнение, даже в память о прошлом. Ведь она знала Стаса другим: любящим, внимательным, даже романтичным. Но понятно, что для реальной жизни, с её проблемами и препятствиями, это не являлось достоинствами или существенными критериями. И это как раз и стало основной причиной их расставания. Стас не стал, не захотел, а, возможно, не сумел справиться с проблемами и давлением со стороны.

Но понятно было одно.

— Дима, тебе нужно успокоиться.

— Я спокоен.

— Ты злишься.

— Маша, я имею право злиться!

— Я знаю! — повысила она голос в ответ. — Но ты должен успокоиться! — Она выдохнула, тон сбавила. — Иначе что мы будем делать?

Харламов стоял перед ней, грозно нахмурившись и уперев руки в бока. Маша несколько секунд приглядывалась к его напряжённой позе, потом потянулась к нему, обняла. И предложила:

— Пойдём спать. Я так соскучилась по тебе.

Он, кажется, обдумывал её слова. Затем мрачно хмыкнул.

— А ты уснёшь?

Это был намёк, Маша была в этом уверена. И отреагировать на эти слова нужно было очень осторожно. Она погладила его по плечу и сказала:

— Нет, конечно. Я сначала прослежу, чтобы ты уснул.

Он всё-таки улыбнулся. Ладонь прогулялась по Машиному телу. А когда он сказал:

— Я тоже по тебе скучал, — это можно было расценить, как приз.

— И это очень странно, — подхватила Маша со смехом.

— Конечно, странно, — согласился Дима. — С чего мне по тебе скучать? Ты бесконечно задаёшь мне вопросы.

— Потому что я люблю тебя слушать! Дима, когда я увидела тебя в первый раз, ты читал лекцию, и говорил без перерыва полтора часа. Наверное, тогда ты чувствовал себя королём.

— Вот ещё, — фыркнул Харламов. — Что за счастье, поучать пару десятков пустоголовых второгодок?

— Смотрите не зазнайтесь, Дмитрий Александрович, — проговорила Маша ему в губы, приподнявшись на цыпочки. Затем обняла за шею с поистине женским вздохом, и повторила: — Пойдём спать.

Он продолжал стоять на месте, взгляд снова стал серьёзным, а Маша боялась разорвать зрительный контакт. Казалось, что именно в эту секунду Димка пытается что-то рассмотреть в ней. Он руки поднял, пригладил её волосы, забрал их в импровизированный хвост у неё на затылке, и продолжал смотреть Маше в лицо. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем Димка наклонился к ней и коснулся губами её губ. Затем потёрся щекой, и тогда уже согласился:

— Пойдём. Кстати, как у молодых семейная жизнь? — спросил он для того, чтобы разрядить обстановку.

Маша ответила, поддержав его лёгкий тон:

— Они смотрят телевизор.

Харламов негромко хохотнул.

— Я не удивлён.

— Зато предвзят.

Он коснулся пальцем кончика её носа.

— Ты об этом ещё ничего не знаешь, детка.

— Зато я знаю тебя. И никогда не поверю, что ты смотрел телевизор.

Харламов обошёл широкую кровать, снял футболку и устало потянулся.

— Не смотрел, — сознался он. — Меня и дома-то не было.

Маша ждала его, устроившись на постели.

— Ты был молодой, голодный юрист, Димочка. Сейчас ты другой.

Он ухмыльнулся.

— Правда? Ты так считаешь?

— Я в этом уверена.

Дима глянул на неё с высоты своего роста, взгляд прогулялся по женскому телу под лёгкой комбинацией. А вот тон был проницательный.

— Машка, ты замуж хочешь?

Она совершенно спокойно покачала головой.

— Нет. Я хочу, чтобы ты захотел взять меня в жёны. По-другому мне не надо.

— А, то есть, я могу жить спокойно?

— Если тебе совесть позволит.

Харламов засмеялся. Засмеялся легко, без всякой подозрительности и напряжённости. Откинул одеяло и лёг. Руку к ней протянул, и Маша придвинулась, устроив голову у него на груди. Димка не мог видеть её лица, и поэтому она закрыла глаза, наслаждаясь этим моментом. Пальцы легко пробежали по его животу. Его же рука была куда более настойчивой и проворной. Харламов гладил её по бедру, по животу, но он молчал, и, кажется, снова впал в задумчивость. Маша решила, что задумался о делах семейных, но Дима вдруг сказал:

— Я никогда не уживался с женщинами.

Маша глаза открыла, стала смотреть в темноту. Выдержала паузу, после чего решила перепуганного мужчину успокоить:

— Ты просто никогда не жил со мной.

Дима хохотнул.

— Это точно. С тобой я не жил.

Маша повернулась к нему лицом.

— А хочешь?

Дима ответил не сразу, убрал с её лба волосы, погладил. И, конечно же, прямого ответа так и не дал, вместо этого сказал:

— Твоя мама печёт вкусные пироги.

Маша только головой качнула и пожаловалась со смешком:

— Трус.

— Я не трус, — возмутился Харламов. Но Маша уже отодвинулась от него, продолжая посмеиваться, и забралась под одеяло. Он тут же потянулся к ней, обнял. И повторил: — Я не трус. Просто знаю, что я могу тебя сильно разочаровать. А разочаровывать таких милых, красивых девочек весьма паршиво.

— Сколько слов, Димочка. Целая оправдательная речь.

Он потёрся носом о её затылок.

— Что я знаю точно, так это то, что нам будет интересно.

Маша взяла его за руку и положила широкую ладонь себе на живот. Вздохнула.

— Знаю.

Не многим доводилось стать объектом интереса Дмитрия Харламова, Маша отчего-то была в этом уверена. И делом это было непростым, его интерес надлежало поддерживать и подогревать. Возможно, будь на его месте другой человек, другой мужчина, Маша сочла бы подобные усилия излишними, но Димка… она смотрела на него и понимала, что с каждым днём ей всё труднее оставаться трезвой в своих суждениях по отношению к нему. Он её завораживал и притягивал к себе. Но ей ещё многому предстояло научиться, например, отстаивать свою точку зрения, настаивать и даже упрямиться, а не сводить все доводы к одному: Дима наверняка знает лучше. Ведь то, что знает он, это его знания, его стезя и его комфортное существование, и подстроиться под него — это слишком просто. А Дмитрий Харламов простых путей не признавал.

К тому же, Маша была уверена, что ей ещё предстоит битва. Да, Димка это не Стас, не мамин сын, но то, что Анна Александровна относится к младшему брату с материнской заботой, и мечтает заполучить контроль и над его жизнью, а не только над жизнью сына, сомнению не подвергалось. И воспоминания в Машиной памяти были достаточно свежи. Она до сих пор помнила свои ощущения при том роковом разговоре с будущей свекровью, когда ей прямо дали понять, что она не относится к категории девушек, которых семья Тихоновых мечтает заполучить в качестве родственницы. И это было не столько обидно, сколько непонятно. Непонятно, что она должна сделать, чтобы Анна Александровна взглянула на неё иначе. Без тени снисходительности и недовольства.

Расставаясь со Стасом, Маша сумела убедить себя, что, возможно, испытание, которое устроила для них его мать, стало, своего рода, благом. Они со Стасом осознали, что не были готовы к браку и всевозможным жизненным трудностям. Но при этом отношение Анны Александровны, понимание того, что та её попросту невзлюбила, неважно по какой причине, Маша оправдать никак не могла. Желание Анны Александровны избавиться от неё было столь велико, что она не перед чем бы ни остановилась. Повезло, что дело закончилось брачным контрактом. Если бы Маша решила переступить через себя и всё-таки вышла за Стаса замуж, их семейная жизнь стала бы полноценным кошмаром. Сейчас она в этом не сомневалась. И больше всего ей не хотелось повторять сей опыт и даже попросту встречаться с Анной Александровной. И, скорее всего, не захочется ещё долго. Вот только выбора у неё не было. Потому что ей повезло влюбиться в ещё один объект заботы Анны Александровны. А Дима, как бы не настаивал на том, что он не Стас, что он взрослый, самостоятельный и старшая сестра его не контролирует, он ей этого попросту не позволит, он же не мальчик, от её настроения зависел. Именно от настроения и эмоционального состояния Анны Александровны. Маша ничего не могла сказать по поводу того, что Дима всячески пытался сестре угодить или соглашался с её доводами, как Стас, но если Анна Александровна была чем-то обеспокоена или недовольна, то и он спокойным оставаться не мог. Он всегда спешил на помощь. Между ними была тесная душевная связь, и Маша подозревала, что её снова обвинят в том, что она всеми силами пытается её разрушить.

— Дима, если она меня отравит, и я умру, ты станешь её защищать?

Харламов перестал жевать, взглянул на Машу поверх чашки с кофе. Утро было достаточно раннее, а они уже сидели на кухне, завтракали, обоим не спалось. Дима анализировал ситуацию, даже делал какие-то пометки в блокноте, а Маша сидела напротив него, не мешала, но на самом деле обдумывала своё незавидное положение, о котором Харламов, надо полагать, не особо волновался. И когда Маша задала ему этот дурацкий вопрос, он заставил его всерьёз удивиться.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

Маша кивнула.

— Мне любопытно.

Дима потянул себя за ухо.

— Мне ответить?

— Конечно.

Он отхлебнул кофе и многозначительно хмыкнул.

— Скорее всего, да.

— Я так и знала.

— Ты не дослушала. Мы, Маня, одна большая, дружная семья. Я, конечно, буду зол и убит горем, но буду вынужден думать о репутации семьи. Кстати, если ты решишь её отравить, мне придётся защищать тебя. Так что, всё по-честному.

Маша обдумала его ответ, после чего растянула губы в улыбке.

— Как мило. Спасибо, Димочка.

— Я стараюсь быть непредвзятым.

— Ты стараешься угодить нам обеим, и, в конце концов, выйти сухим из воды. Впрочем, это обычное мужское поведение. Я не удивлена.

— Какая ты сегодня серьёзная с утра. — Он руку через стол протянул, потрепал Машу по щеке. — Успокойся. Нюте сейчас не до того, чтобы лезть в твою жизнь.

— Ей не нужна моя жизнь, ей твоя нужна. И вот увидишь, я окажусь виноватой в том, что произошло со Стасом. Она скажет, что я недосмотрела. Или научила его, как нарушить закон.

— Глупости. Ты бы до такого не додумалась.

— Надо же, звучит, как комплимент.

— Это и есть комплимент.

— Может, я не поеду? — признавая собственную слабость, спросила Маша.

Дима взглянул на неё с намёком.

— Собираешься поиграть в прятки ещё неделю-другую? Мань, пойми, мне нужно подготовиться и продумать все возможные варианты развития ситуации.

— Дима, я ничего не знаю!

— Мне и не нужно, чтобы ты знала. Мне нужно, чтобы ты правильно реагировала. — Он неожиданно замолк, брови сошлись на переносице. — И на Стаса в том числе. Если он ещё и из-за тебя истерить начнёт, ничем хорошим это не закончится.

— То есть, ты везёшь меня на демонстрацию.

— Какую демонстрацию?

— Наших отношений.

Харламов откровенно поморщился.

— Избавь меня от подобных выдумок. — Маша молчала, и он наблюдал за ней. Ждал, что ещё ей придёт в голову. Фантастическое. Затем вполне серьёзно попросил: — Скажи мне, что тебя беспокоит. Только чётко и по делу.

— Я не хочу быть переходящим знаменем. Не хочу, чтобы твоя сестра так обо мне думала.

— Этого не случится, — пообещал он.

Интересно, как он сможет запретить ей так думать?

Но больше ничего говорить и продолжать спорить с ним Маша не стала. Понимала, что её появление в доме Тихоновых станет для домочадцев, скорее всего, неожиданностью, да и ей самой будет весьма трудно сдерживаться и притворяться спокойной и деловой. Но необходимо попытаться. И, если честно, ей всё же хочется поговорить со Стасом. Узнать, как он додумался, догадался совершить подобную глупость. Ведь должен был понимать, что это не игра, что он нарушает закон, и наказание его ждёт серьёзное. Но, скорее всего, как и говорил Дима, Стас чувствовал свою безнаказанность и попросту не верил в то, что с ним может произойти нечто подобное, что над ним, Стасом Тихоновым, нависнет угроза реального уголовного наказания.

— Макса жалко, — сказала она, — безумно жалко. Он был неплохим парнем.

Харламов лишь молча кивнул.

К Тихоновым приехали ближе к обеду. И по дороге молчали. Маша думала, что Харламов начнёт давать ей наставления, как всегда, или попросит разговорить Стаса, но он молчал. И даже не реагировал на Машины бесконечные вздохи, которые вырывались у неё из груди. Она пыталась предположить, что её ждёт, и от этого вздыхала. Понимала, что ничего хорошего.

В дверях их встретил Афанасий, покрутился у ног, мявкнул и шмыгнул за дверь. Маше очень хотелось поступить, как он, честно. Но вместо этого она прошла за Димой в дом. Харламов сегодня был одет весьма демократично, в джинсы и футболку-поло, и оттого казался непривычным. А ещё от него не исходило духа официальности и железобетонного спокойствия, он был не стеснён рамками профессии, и от этого Маше было чуточку не по себе. Видимо, она настолько привыкла к его костюмам, которые придавали ему строгости и добавляли внешнего превосходства, что сейчас ей казалось, будто происходит что-то не то. Словно Дима приехал не спасать человечество, по обыкновению, а взяться с родственниками за руки и дружно понадеяться на удачный исход дела. Конечно, впечатление это было обманчивым, Харламов способен спасти всех даже в дранных джинсах, но без костюма он казался Маше уязвимым. И она почему-то за него переживала.

— Дима, ты приехал! — Анна Александровна поднялась брату навстречу, с видом явного облегчения, но затем увидела за его спиной Машу и заметно скисла.

— Мы приехали, — подтвердил Харламов, и тут же поинтересовался: — А что, есть повод для таких печальных возгласов?

— Нам и прежних хватает, — проворчал Борис Николаевич. А Маше кивнул первым. — Привет, красавица.

Маша ему улыбнулась, правда, немного натянуто.

— Здравствуйте. — Посмотрела на Анну Александровну, которая к ней приглядывалась с пристрастием. И поздоровалась с ней со всей вежливостью, которую смогла в себе отыскать. — Добрый день, Анна Александровна.

Та кивнула после заметной паузы.

— Добрый, — проговорила в ответ еле слышно. И кинула на брата быстрый, укоряющий взгляд, который тот благополучно проигнорировал. Присел на диван и Маше кивнул.

— Мань, сядь.

Маша прошла мимо хозяйки дома и присела рядом с ним на диван. Чувствовала себя скованно, но старалась этого не показать. А Харламов обвёл родственников взглядом.

— Ну, так что?

Борис Николаевич невесело хмыкнул и развёл руками, а вот Анна Александровна, продолжавшая стоять посреди комнаты со скорбным видом, гордо вскинула подбородок.

— Я надеялась, что ты приедешь и расскажешь нам что. Но, как я понимаю, у тебя нет никаких новостей?

— Аня, радуйся, что у меня их нет.

— Да какие сейчас могут быть новости, — вроде бы возмутился Борис Николаевич. — Парень умер. Как это исправить? — Он побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Маша, вы знали Максима?

— Знала. Стас нас знакомил.

— И что скажете?

— О Максиме? — Она подумала. — Неплохой парень. Что я знаю точно, так это то, что он очень хотел добиться серьёзного результата. В плане своей физической формы.

Анна Александровна неожиданно ткнула в неё пальцем.

— Вот, вот! Он сам хотел!..

— Что он хотел, Нюта? Глотать всякую гадость?

— А разве это не так?

— Может быть, — не стал спорить Дима. — Но доказать это невозможно. Он умер. И это нельзя расценивать, как самоубийство. Особенно, если твой сын привозил и сбывал ему за деньги опасный препарат.

— Дима, зачем ты так говоришь?

— Потому что это правда! И совсем неважно, сколько раз ты повторишь, что Стас не виноват. Он виноват.

Анна Александровна отвернулась от них. Она была возмущена и расстроена, настолько, что на какое-то время позабыла о присутствии Маши в своём доме.

— А где Стас? — спросила та. Спросила осторожно, боясь вызвать острую ответную реакцию. Но Анна Александровна её даже взглядом не удостоила, ответил Борис Николаевич.

— Наверху. Он всерьёз переживает.

Харламов кивнул.

— Настолько, что не в состоянии спуститься. Мама варит ему манную кашу, и ему относят её в комнату. На подносе с золотой каймой.

— Дима!

— Аня, ты понимаешь, что делаешь только хуже? Если он окончательно раскиснет, то как будет давать показания? Держась за твою руку?

— Какие показания?

— Обыкновенные. Или ты думаешь, что к нему, как к владельцу клуба, не появится никаких вопросов? Они уже появились, будь уверена.

— А ты ничего не делаешь!

— А что я должен делать, по-твоему? Бегать по прокуратуре и доказывать, что твой сын ни при чём? Вот вызовут его официально, тогда и будем действовать.

— И что ты предлагаешь? — задал вопрос Борис Николаевич.

Дима замолчал, рука легла на Машино колено и несильно сжала его. Она голову повернула, взглянула Харламову в лицо, но тот был задумчив. А когда всё же встретил её взгляд, моргнул. Кивнул ей.

— Иди, поговори с ним.

Это не понравилось ни ей, ни Анне Александровне. Та даже поспешно переспросила:

— Зачем?

— Затем, Аня, чтобы они прояснили детали. Между собой. Всё это происходило в период их отношений. И если Маше задут вопрос, она не должна хлопать глазами и пожимать плечами. Она должна чётко знать, что ответить.

— Мне не нужно ничего отвечать. Стас ничего мне не говорил.

— Вот и хорошо, — отозвался Харламов. — Тогда пойди и спроси, как он так долго скрывал от тебя, что идиот.

— Дима, — в один голос выдохнули Маша и Анна Александровна, правда, с разной интонацией. Маша на него шикнула, а Анна Александровна возмутилась. Харламов не проникся, а Машу подтолкнул.

— Иди.

Она поднялась с дивана.

— Второй этаж, последняя дверь по коридору, — сказал ей Борис Николаевич. Маша кивнула, стараясь не замечать пристального взгляда Анны Александровны в затылок.

Она впервые поднималась по широкой лестнице на второй этаж. Поднималась медленно, ступенька за ступенькой, настолько медленно, что успела услышать голос хозяйки дома, когда та поинтересовалась у брата:

— Как ты мог её привезти?

Ответа Маша не получила. То ли Харламов им пренебрёг, то ли говорил куда тише сестры. Останавливаться Маша не стала, поднялась по лестнице и свернула в широкий коридор.

Неизвестно, что именно имел в виду Борис Николаевич, говоря, что сын переживает, но когда Маша заглянула в его комнату, Стас лежал на постели и смотрел телевизор. Правда, выглядел мрачным. Глаза на неё поднял и нахмурился ещё больше.

— И ты приехала? Надо полагать, меня жизни учить?

— Кто я такая, чтобы учить тебя жизни? — Она остановилась в дверях, спросила: — Я войду?

Стас сел, спустил ноги с кровати, а Маше кивнул. Она вошла, намеренно оставив дверь открытой. Вошла, огляделась из любопытства, затем присела в кресло. На Стаса посмотрела. Тот продолжал хмуриться и косился на экран телевизора, хотя звук к этому моменту выключил.

— Стас, почему ты мне не сказал?

— Когда? Когда застал тебя полуголой в Димкиной квартире?

Упрёк пришлось принять, но и ответить было необходимо.

— Сказал бы в «Мартинике».

— Маша, тебя это уже не должно было волновать.

— Не говори ерунды. Как я могу не волноваться? Макс умер…

— В тот момент он был жив. Ещё надежда была.

— И ты пил в ресторане, — укорила она его. И Стас на этот укор отреагировал, нехорошо усмехнулся.

— Ты считаешь меня бездушным? Что я сидел в ресторане, пока мой друг в больнице умирал? К твоему сведению, это была не моя идея.

Стало неприятно, Маша сразу догадалась, что он имеет в виду, и Стас прочитал это по её лицу. Но всё равно сказал:

— Димка сказал: иди, развлекайся. Чтобы никто ничего не заподозрил. — Стас вскинул брови и с оттенком ехидства поинтересовался: — Он тебе не сказал?

Маша с трудом подавила вздох.

— По сути, он дал тебе правильный совет.

Стас разглядывал её, и Маша вдруг поймала себя на том, что узнаёт этот взгляд. Он смотрел на неё в этот момент совсем, как мать, с оттенком снисходительности.

— Ах да, я забыл, ты же у нас теперь крутой адвокат.

— Не срывайся на мне, — попросила она.

— Я и не срываюсь. Я ни на ком не срываюсь! — Стас поднялся, заходил по комнате, в конце концов остановился у окна, сложив руки на груди. Но эта поза не придавала ему уверенности, скорее, он выглядел так, словно пытался защититься.

— Сколько ещё людей покупало у тебя этот препарат?

Он голову повернул, на Машу посмотрел.

— Димка попросил тебя спросить?

— А ты ему не сказал? Зря.

— Зря? — Стас качнул головой. — Маша, если бы ты сейчас могла взглянуть на себя со стороны!..

В его голосе звучала насмешка. Стало неприятно, но Маша решила уточнить:

— Что бы я увидела?

— Себя. Но не узнала бы. Ты меня ругала, а сама… Ты перед ним преклоняешься.

— Неправда. Но я признаю его заслуги и способности.

— Заслуги, способности, — повторил за ней Стас. — А он твои признаёт?

Ответа на этот вопрос у неё не было.

— Ты, правда, его любишь? Так же, как любила меня?

Пришлось сделать вдох.

— Я не могу любить его так же. Вы абсолютно разные.

— Он лучше? Он выдающаяся личность. Талантливый, именитый. Всё, как ты хотела.

— Ты ко мне несправедлив.

— Но ведь так получается, Маша!

Она нервно сглотнула, а после секундной паузы развела руками и признала:

— Наверное, так. Наверное, именно так всё выглядит.

— Только выглядит?

— Ты хочешь, чтобы я попросила прощения? Ещё раз?

— Мне не нужно твоё прощение. И твои клятвы мне не нужны. Я просто пытаюсь понять…

— Стас, я сама не могу понять, как всё случилось. Так что можешь понять ты? — Она вздохнула, постаралась продолжить спокойнее. — Ты можешь злиться на меня. У тебя есть такое право, но, Стас, сейчас совсем не время злиться на Диму. Я теперь понимаю, почему он хотел, чтобы мы поговорили. Ты зол на него, и этим ты не помогаешь ни себе, ни ему.

— Он считает, что я виноват.

— А ты так не считаешь?

Он повернулся и посмотрел на неё.

— В чём? Я помогал им. Они мои друзья, и они просили меня достать им этот препарат. Я не бегал за ними и не уговаривал. Ты меня слышишь?

— Я слышу. Но это ничего не меняет.

— Я не принимал его. Я знал, что это, по сути, отрава, и им об этом говорил, и не раз. А теперь я оказался крайним?!

— Получается, что так.

— Маша, Макс умер! Он был моим другом, я его с пятого класса знал! Ты считаешь, что я бесчувственный чурбан, что мне всё равно? Он осенью жениться собирался, мы обсуждали его мальчишник, а на следующий день его не стало. Он просто упал на пол в моём тренажёрном зале и больше не очнулся. И вы все считаете, что мне всё равно!

— Успокойся.

— Но я не запихивал в него анаболики, я всего лишь знал, у кого достать! Он просил, он отдавал себе отчёт в том, что делает, а мне теперь за это сидеть?

— Стас, ты взрослый человек, ты должен был понимать… А если не понимал, то спросил бы у меня!

— Чтобы ты мне проела всю плешь? Тем, что это незаконно?

— Я бы сказала тебе правду!

— Иди и скажи эту правду Димке! И не забудь сказать ему, что половина из того, что он делает в своей работе, незаконно. Или близко к этому. Скажешь?

Маша закусила губу от нервозности. В комнате повисло молчание. Стас отвернулся к окну, а Маше очень хотелось закончить разговор, встать и уйти, но она понимала, что это слабость. И душевная, и профессиональная. Необходимо собраться с мыслями и сделать то, чего Харламов от неё ожидает.

— Ты должен успокоиться, Стас. Думаю, ты не сомневаешься, что Дима сделает всё возможное…

Стас хмыкнул.

— Ради семьи, — проговорил он негромко, и оттенком насмешливости.

— Наверное. Это ведь ваша семья. Но, Стас, если ты будешь так себя вести… Я понимаю, что тебе неприятно, непонятно, что ты оскорблён, но он твоя единственная надежда. Забудь обо мне, я совсем не важна. Но он твоё спасение, и я уверена, что ты это прекрасно понимаешь. Ведь ты к нему пришёл, в первую очередь ты пришёл к нему. Так отставь свою гордость в сторону, и дай ему шанс тебе помочь. Хотя бы, ради твоей мамы.

— Ты и маму приплела. Хорошо он тебя выучил.

— Я стараюсь, — кивнула Маша. В её ответе не было ни гордости, ни решительности, ни даже желания стараться дальше. Было только подтверждение.

Она с кресла поднялась, некоторое время просто стояла, собираясь с мыслями, смотрела на спину Стаса, на напряжённую линию широких плеч, потом попросила:

— Спускайся к обеду. Анна Александровна будет рада.

Вышла из комнаты и также неспешно, шаг за шагом, прошла по коридору в обратном направлении. Спустилась по лестнице. И совсем не удивилась, увидев Харламова внизу, он, судя по всему, ждал её. И его взгляд об этом говорил.

— Что?

Она провела ладонью по гладким дубовым перилам. А Димку обвинила:

— Ты должен был мне сказать.

— Ты бы не поехала.

Помолчала.

— Поехала бы, — возразила она.

Дима едва заметно улыбнулся.

— Правда? Моя девочка так повзрослела?

Она совершенно не умилилась его тону, ласковому эпитету, вместо этого успокоила:

— Я сказала ему всё, что должна была.

— Но что?

— Ничего. — Маша покачала головой, после чего нахмурилась. — Просто ощущение странное. Я почему-то никогда не думала, что мне будет стыдно за свою профессию.

Дима руку поднял, заправил ей волосы за ухо.

— Будет, — спокойно ответил он, — и ещё не раз. — Приподнял ей пальцем подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, но тон был достаточно мягкий. — Ты сделаешь всё, что я скажу?

Маша секунду помедлила, после чего кивнула, принимая решение.

— Да, сделаю.

— Потому что ты хороший адвокат, — подсказал он ей оправдание для самой себя, но Маша его не приняла. Ответила:

— Потому что я должна так поступить. Зачем-то.

— Зачем — ты разберёшься потом. Сейчас не время, сейчас надо работать.