15

— Маша, как я рада тебя видеть!

Люся была единственным человеком, который был рад её видеть в этом доме. Хотя, нет, Борис Николаевич относился к Маше спокойно, даже радушно. Но в данный момент он настолько был поглощён проблемами сына, что ни на что другое его эмоционального состояния не хватало. Маша, которой в последние дни приходилось бывать в доме Тихоновых не единожды, наблюдала за домочадцами, очень осторожно, боясь быть пойманной на этом, и обвинённой Анной Александровной в шпионаже. Борис Николаевич всегда казался ей человеком спокойным и добродушным, хотя Дима, услышав от неё подобную характеристику в адрес родственника, лишь усмехнулся. А затем заверил Машу, что впечатление это обманчивое. Добродушные и благодушные люди не занимаются бизнесом, тем более столь успешно. Просто Борис не считает нужным растрачивать себя в домашних стенах, отдав инициативу решать бытовые проблемы, супруге. Да и выходило у Анны Александровны это куда лучше, по крайней мере, то, что относилось именно к быту. Но, кажется, сейчас Борис винит себя за столь доверчивое отношение со своей стороны, и к решениям жены, и к поведению сына. Борис Николаевич выглядел если не взволнованным, то опечаленным. И ему требовалось утешение.

— Для этого и приехала Люся, — сказал Харламов, по пути к дому сестры. Он сказал это с каким-то особым оттенком, то ли насмешки, то ли обличения. Только Маша не поняла, кого именно он обличал.

А вот теперь Люся встретила их в гостиной и Маше обрадовалась. Благо, что Анны Александровны поблизости не было, и она проявлению этой радости не помешала ни словом, ни делом. Маша женщине улыбнулась. Люся выглядела привычно старомодно, в простецкой хлопковой юбке и белой кофточке, но это, кажется, лишь добавляло ей обаяния. Маша знала, что Люся всего на пару лет младше Бориса Николаевича, но она никак не выглядела на свой возраст. Аккуратная, милая, улыбчивая, и даже красивая, не смотря на то, что она на свою красоту не обращала никакого внимания, а, возможно, и тщательно её маскировала. Маша допускала такую возможность.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, здравствуйте, — засуетилась Люся. И погладила Машу по плечу. Сначала её, потом Дмитрия. — Вы приехали как раз к обеду.

— Так и планировалось, — проговорил Харламов, он абсолютно не радовался, даже Люсе. Маша знала, что это от усталости и раздражения, которые не покидали его в последние дни. Но в какой-то момент он постарался взять себя в руки, и Люсе улыбнулся. Даже поинтересовался: — Когда ты приехала?

— Утром. Но совсем не потому, что мне кто-то сообщил о случившемся, — пожаловалась она.

— Видимо, не нашли слов. И что, как ты отреагировала?

— Дима, как я могла отреагировать? Это всё ужасно, настоящая трагедия.

— Ещё бы…

— Человек умер. Молодой человек. Это ужасно несправедливо.

— А будет ещё хуже.

— Зачем ты так говоришь?

— Потому что так и есть.

Маша прошлась по комнате, присела рядом с Харламовым на диван. Посмотрела на него и попросила:

— Поаккуратнее.

Тот лишь руками развёл.

— Говорю, как есть.

— Люся, извините его, он устал. Совсем не спит.

— Я сплю, — воспротивился Дима, недовольно покосившись на неё, словно Маша выдавала военную тайну потенциальному противнику.

— Два часа на диване не считается, Дима.

Харламов недовольно поджал губы и отвернулся от неё. А Люся за ними наблюдала, с интересом. А затем запросто спросила:

— У вас всё хорошо?

Маша от её вопроса смутилась, а вот Димка причмокнул губами и, кажется, пожаловался:

— Она меня воспитывает. Я мало сплю, не то ем, много работаю. Начинаю удивляться, как сумел дожить до своих седин, живя столь неправильно.

Прежде чем Маша успела возмутиться и как-то отреагировать, Люся рассмеялась.

— Наконец-то. Наконец-то кто-то о тебе заботится.

Маша поспешила кивнуть.

— Да, объясните ему, что я забочусь, а не испытываю его терпение. Он не понимает.

— Мужчины, Маша, зачастую понимают это слишком поздно. А Дима очень упрямый.

— Это точно.

— Дамы, я вам не мешаю меня обсуждать?

— Не мешаешь, — махнула на него рукой Люся, но поднялась. — Я попросила девочек накрыть на стол, пойду, посмотрю, что с обедом.

— Люся, а кто дома?

— Все. — Она остановилась, снова призадумалась и даже вздохнула. — Все переживают, но по одиночке. Грустно всё это.

— Дома все, — повторила за ней Маша, когда Люся оставила их вдвоём в гостиной. — Не нужно было приезжать к обеду. Не представляю, как мы все сядем за один стол.

— Просто сядем.

— Есть я всё равно не смогу.

Харламов обнял её за плечи.

— Машка, всё скоро кончится, — сказал он.

Это заявление на фоне последних дней, наполненных бесконечными разговорами, визитами в прокуратуру и допросами, прозвучало достаточно странно. И для Маши удивительно. Она в последние дни могла только наблюдать за происходящим, и была уверена, что видит, слышит и знает всё. Но, видимо, что-то Димка сумел утаить. Потому что ей не казалось, что всё закончится, закончится хорошо, а тем более скоро. Да, никаких обвинений Стасу предъявлено не было, и Маша считала, что это положительный момент. Время шло, а достаточных оснований для ареста у правоохранительных органов не появлялось. И Маша могла только догадываться, скольких усилий Харламову это стоило. Чего ему вообще стоило уберечь голову племянника от плахи. Он был возмущён и зол на Стаса, но не отступал, и Маша знала, что не отступит. И если не ради племянника и интересов семьи, то хотя бы из-за сестры и её душевного спокойствия. А вот теперь выясняется, что у него имеется козырь в рукаве, только ему ведомый.

Стас вошёл в гостиную, увидел их на диване и в первый момент словно споткнулся. Сколько бы и о чём они не разговаривали в последние дни, как бы не притворялись если не друзьями, то хорошими приятелями, которые не держат за пазухой ни одного камня, обоюдная неловкость оставалась. По крайней мере, Маша её ощущала, а вот по поводу Харламова сомневалась. Тот и в лучшие времена зачастую отказывался обращать внимание на сентиментальные мелочи, а сейчас и вовсе был занят мыслями о деле и старательно душил в себе раздражение, и поэтому на Стаса и его душевные метания обращать внимание был не способен. Маше приходилось справляться с этим самой. Поэтому и не радовалась предстоящему, так сказать, семейному обеду.

Стас помедлил в дверях, боролся с желанием уйти или всерьёз раздумывал над этим шагом, а Маша постаралась незаметно от Харламова отодвинуться, хотя бы на несколько сантиметров. Хотя, вряд ли это было существенно, но главное, что у неё на душе от этого стало хоть самую малость, но спокойнее. Она пыталась соблюдать приличия, и понапрасну Стаса не травить. Ему и без того хватало поводов для беспокойства.

— Вы уже приехали? — поинтересовался он достаточно сухо. И всё-таки прошёл в гостиную, хотя было заметно, что старается в их сторону лишний раз не смотреть. Стас прошёл к бару и налил себе виски. В последнее время он много пил, но запретить ему никто не мог, даже родители.

Дмитрий за племянником наблюдал, присматривался к тому оценивающе. И не просто так.

— Ты не налегай, — попросил он, в конце концов. — Завтра на прокурора перегаром дышать будешь?

— А я переживаю. По мне должно быть видно. Ты же сам говорил. — Стас растянул губы в искусственной улыбке.

Маша искала глазами пятый угол в комнате. Боялась вмешиваться, если честно.

— Лучше бы физиономию побрил. Выглядел бы бледным и печальным. Можешь пару раз промахнуться и порезаться, дрожащими руками.

Стас потёр заросшие щёки. Если честно, выглядел он не слишком хорошо. Сказались волнения, беспокойства, алкоголь. Стас осунулся, зарос щетиной, а глаза, на фоне всего происходящего, лихорадочно блестели.

— Стас, завтра очень важный день, — не утерпела Маша, а от Димки ещё отодвинулась. Как бы между делом. Правда, краем глаза заметила, что Харламов на неё покосился, манёвр явно не оценив. Ещё такое выражение на его лице появилось в этот момент, возмущённо-презрительное. Но в данный момент донести информацию до Стаса было куда важнее. По крайней мере, Маша считала именно так. — Завтра ты должен быть трезв и опрятен. Время бессмысленно волноваться прошло.

— Завтра меня арестуют?

— Ты бестолковый ребёнок, — всё же рассвирепел Дима. — Слушай, что тебе говорят.

Маше пришлось на него цыкнуть, кинула на Харламова выразительный взгляд. Правда, тот лишь больше разозлился. С дивана поднялся, а Машу обвинил:

— Ты ведёшь себя, как Аня. Давай, подуй ему ещё в какое-нибудь место. Я в этом участвовать не собираюсь.

— Ты куда? — заволновалась Маша, когда Димка направился вон из гостиной.

— На кухню. Если здесь я никому ни хрена не нужен, я пойду на кухню. И поем нормально. Хоть раз в день. Меня могут в этом доме в благодарность покормить?

Оставалось только вздохнуть ему вслед, но Маша этого делать не стала. Проводила злого Харламова взглядом, понимая, что с ней в комнате остался не менее раздражённый Стас. А она почему-то обязана всех уговаривать и успокаивать. Потому что её адвокатские способности в последнюю неделю использовались именно по такому назначению, она обязана была уговаривать сначала одного, потом другого, потому что оба никого кроме неё почему-то не слушали.

— Не обращай внимания, — попросила она Стаса, — он устал.

Стас невесело усмехнулся, покивал. Поднёс к губам бокал.

— Я всех утомил своими проблемами.

Маша тоже с дивана поднялась, подошла и решительно отобрала у него бокал. И потребовала:

— Хватит пить. Я тебе серьёзно говорю: завтра ты должен быть в форме.

— Я в форме.

— Твоя нынешняя форма сильно отличается от твоего нормального состояния. Это бросается всем в глаза. И на переживания ты это не спишешь, тебе начнут задавать вопросы. Ты хочешь на них отвечать?

Стас с шумом втянул в себя воздух, на лице было тоскливое и скучающее выражение. Он развернулся на высоком табурете, к Маше присмотрелся. Окинул внимательным взглядом с головы до ног. Её новенький брючный костюм, туфли на шпильке, поднял глаза к её лицу, к гладкой причёске и аккуратному, неброскому макияжу. Затем головой качнул, не совсем трезво.

И неизвестно у кого поинтересовался:

— В кого ты превратилась?

Маша сложила руки на груди. Спросила:

— И в кого же?

Стас смешно поморщился, а вместо ответа вопросительно хмыкнул:

— Диман вот такую тебя хочет? Его заводит офисная стерва?

— Во-первых, я не стерва, Стас, я адвокат. А во-вторых, я не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать… мою личную жизнь.

Он тяжело мотнул головой.

— Хорошо. Давай обсудим мою.

— Давай, — согласилась она. — Завтра будут допрашивать Ковалёва и Никитина. Дима с ними разговаривал, обрисовал перспективы, насколько я знаю, весьма доходчиво, и ты сколько угодно можешь твердить, что они твои друзья, но…

— Что? — перебил он её довольно непочтительно. Маша решила не реагировать, списав всё на алкоголь.

— У них есть свои адвокаты, которые защищают именно их интересы. И мы должны быть готовы ко всему. Именно это до тебя пытался Дима донести. Поэтому завтра ты должен быть трезв, от тебя не должно нести перегаром, и ты, — Маша развела руками, — ты должен быть Стасом Тихоновым. Стас, ты же умеешь.

— Мало ли что я умею…

— Пожалеешь себя потом, — отрезала Маша, а Стас после этих слов снова устремил на неё пристальный взгляд. Возможно, он что-нибудь сказал бы ей, даже съязвил, но в этот момент в гостиную вошла Анна Александровна, увидела их, рядом, и остановилась. Приглядывалась настолько подозрительно, что Маша сочла за благо отступить от её сына на пару шагов. Поздоровалась. Анна Александровна ответила не сразу, всё ещё была занята своими подозрениями, но затем кивнула.

— Здравствуй, Маша. Ты одна?

— Нет. Дима поспешил на кухню. Надо думать, что ближе к Люсиным пирогам.

— Оголодал, — съязвил Стас.

Маша решила за любимого заступиться.

— На самом деле оголодал. Он уехал из дома в шесть утра.

— Я виноват?

— Стас, я не виню тебя. — Маша осторожно выдохнула и тихо добавила: — Я тебя вообще ни в чём не виню.

Анна Александровна прошлась по гостиной, приглядываясь к Маше и сыну. После недолгой паузы не удержалась и спросила:

— Есть какие-нибудь новости?

Маша не считала, что в её компетенции отвечать на подобные вопросы, тем более на вопросы Анны Александровны, это как держать ответ перед Верховным судом, но что-то сказать было необходимо. И она сказала правду.

— Я думаю, что завтра всё решится. — И тут же попробовала донести до Анны Александровны главную истину. — Многое зависит от Стаса. А он плохо выглядит.

Анна Александровна на сына посмотрела, нахмурилась.

— Машка, ты меня только что сдала, — проговорил тот с ехидством.

Маша вновь отобрала у него бокал, до которого он сумел дотянуться.

— Я делаю свою работу, — коротко ответила она.

Анна Александровна ничего не сказала, и на защиту сына не встала. А тот поднялся, скроил недовольную физиономию, и к Маше наклонился, негромко, но выразительно проговорил:

— Офисная стерва.

Она не обиделась, только попросила себя никак не реагировать. А Стас, проходя мимо матери, коротко оповестил:

— Я не буду обедать.

Они обе проводили его взглядами. Маша решила, что будет за благо промолчать, но Анна Александровна, судя по всему, к такому выводу не пришла. И сказала, совершенно точно, что в пику Маше:

— Он ушёл из-за Димы.

Конечно, она сама так не думала. И Димкино имя было названо лишь для того, чтобы вызвать у Маши всплеск чувства вины. Мол, она всё же рассорила родных людей. Во всём виновата она. И всегда будет виновата, ей этого не забудут.

Маша отвечать не стала. Присела в кресло, и только наблюдала за тем, как Афанасий степенно вышагивает по персидскому ковру по направлению к дивану, к любимой хозяйке. Молчание было тягостным и неловким, но почему-то и нарушать его не хотелось.

Харламов появился минут через десять, уже без пиджака и галстука, вошёл в гостиную, оценил обстановку и заинтересованно хмыкнул.

— И давно вы так сидите?

На этот вопрос ему никто ответа не дал. Его попросту проигнорировали. И если Маша деликатно промолчала, то Анна Александровна улыбнулась брату, как ни в чём не бывало. Словно их ожидал семейный обед, не обременённый никакими отягчающими обстоятельствами.

— Дорогой, ты голодный?

— Меня подкормили. — Дима присел на подлокотник Машиного кресла, положил ей руку на плечо. Погладил. Проделал всё это намеренно, видел, что сестра внимательно наблюдает. Но заговорила она о другом, и Маша решила, что снова ей в пику.

— Дима, ты похудел.

— Похудеешь с вами, — проворчал тот.

А Маша решила, что дальше молчать глупо. Должен же быть и у неё голос, пусть она и не является членом семьи?

— Он много работает, Анна Александровна. Рано уходит, поздно возвращается. И только отмахивается, когда я прошу его не забывать про обед.

Харламов откровенно закатил глаза.

— Ещё одна контролирующая инстанция появилась, — пожаловался он. — Теперь у меня дома.

Маша на Анну Александровну посматривала. С её небывалой заботой по отношению к младшему брату, она должна была бы порадоваться тому факту, что за ним теперь присматривают в то время, когда она этого делать не может. Но, конечно, ничего подобного Анна Александровна не чувствовала, скорее уж наоборот, Машу она восприняла, как соперницу. У которой намного больше возможностей влиять на жизнь её брата, что, по её разумению, несправедливо.

Она погладила кота, и тогда уже задала вопрос, совершенно ровным тоном:

— То есть, вас можно поздравить? Вы официально живёте вместе?

Маша подняла глаза к лицу любимого. Заметила, как тот сдвинул брови.

— Аня, мы взрослые люди.

Та тут же покачала головой, попыталась изобразить недоумение.

— Дима, я ничего не говорю. Просто это так неожиданно, на фоне всего происходящего…

— Вот на фоне всего происходящего и съехались. Решая проблемы твоего сына, круглосуточно.

Маша осторожно толкнула Харламова локтём, и тот примолк. А Анна Александровна с загадочной улыбкой поинтересовалась:

— Может, ты ещё и женишься?

— Может, и женюсь, — отозвался он и широко улыбнулся. Правда, от этой улыбки вряд ли кому могло стать радостно. Вот и Анне Александровне не стало. Она посверлила брата взглядом, затем с дивана поднялась, оставив Афанасия дремать.

— Хорошо, — проговорила она официальным тоном, — обсудим это позже. Пойдёмте за стол.

И первой покинула гостиную через двойные двери, прошла в столовую. Маша смотрела ей вслед, потом тихо пожаловалась:

— Она меня ненавидит.

Димка только плечами пожал.

Стас к столу так и не спустился. Возможно, это было к лучшему. Всем необходимо было передохнуть, даже Борис Николаевич решил не торопиться с вопросами, касающимися их главной проблемы. Маша знала, что после обеда они с Харламовым наверняка уйдут в кабинет, подальше от женщин, и всё обсудят. А ей снова придётся остаться в одной комнате с Анной Александровной. И, похоже, жизнь привела её к тому, что ей необходимо к этому привыкать. С инициативой наладить отношения или попытаться найти подход к сестре любимого человека, Маша решила завязать почти тут же, как эта мысль пришла ей в голову. Но необходимо было выработать стратегию, линию поведения, и эту линию в дальнейшем желательно не переступать. Изо всех сил держать нейтралитет. В конце концов, Анна Александровна и сама не горела желанием с ней общаться, и всё, что Маше оставалось, это горячо, со всей старательностью любить её младшего брата. Так, чтобы это было заметно и понятно всем вокруг. Самой заслужить доверие и признательность вряд ли удастся, лучше сразу с этим смириться и не переживать лишний раз.

— Не обращай внимания, — шепнула ей Люся в конце обеда. — Аня просто ревнует.

Маша кинула опасливый взгляд за своё плечо, но поблизости никого не оказалось. И тогда она сказала:

— Ревновала бы она к кому-нибудь другому. А меня она не любит.

Люся понимающе и сочувствующе ей улыбнулась, похлопала по руке.

И всё-таки была некоторая странность в поведении Люси. До этого дня у Маши не было возможности заметить, проанализировать, а сегодня она вдруг поймала себя на мысли, что в присутствии Люси, Анна Александровна словно устраняется от всех домашних дел и забот. Она занимается цветами, проводит время в тишине и одиночестве, и если бы не проблемы, связанные со Стасом, то, возможно, она бы и не появилась ни в столовой, ни в гостиной. Оставив все хлопоты на Люсю. Довольно странное разделение обязанностей.

Люся была замечательным человеком, с ней было приятно общаться, она готова была накрыть крылом заботы, кажется, полмира одновременно. Её даже прислуга в доме любила. Именно любила и ценила, а не молча исполняла приказы, как следовало поступать в отношении требований хозяйки. Маша слышала, как запросто Люся общается с горничными и экономкой. И не было бы ничего удивительного в том, застань её Маша пьющую с девочками чай на кухне. В отношении Анны Александровны вообразить подобное невозможно, это факт. А, принимая во внимание самолюбие и ощущение собственной значимости Анны Александровны, которая обожала всё контролировать, было странно, что она уступает инициативу управления домом кому-то другому. Пусть ненадолго, но самоустраняется.

— Когда приезжает Люся, дом словно оживает, правда?

Наверное, Борис Николаевич заметил Машин интерес, та увлеклась и засмотрелась на то, как Люся, смеясь, рассказывает горничным, как сто лет назад в богатых, барских домах начищали столовое серебро. Маша на Тихонова-старшего посмотрела, но поняла, что он тоже за Люсей наблюдает, с улыбкой.

— Она замечательный человек, — проговорила Маша, не совсем понимая, что ей следует ответить.

— Да, замечательный. — Борис Николаевич наконец отвёл взгляд. — Знаете, Маша, есть категория людей, вот таких замечательных, которые из-за душевных порывов забывают о себе.

Маше показалось, что она поняла, что имел в виду Борис Николаевич.

— Вы бы хотели, чтобы она жила в городе?

Он моргнул от неожиданности. Головой покачал.

— Нет, что вы. Ей там хорошо. Она привыкла к деревне, к простору, простоте и тишине. Но Люся… она зачастую забывает о себе. Вы так не считаете?

— Я недостаточно хорошо её знаю. Но, думаю, что вы правы.

— Это не всем даётся, — закончил он с особой интонацией, и снова принялся наблюдать за родственницей. Смотрел внимательно, пристально и улыбался. А Маша вдруг поняла, что в его взгляде присутствует некоторая смущающая её нежность. Конечно, можно смотреть так на родного человека, но не столь пристально и настойчиво, откровенно наслаждаясь тем, что видишь. Маше даже захотелось головой качнуть, сбрасывая с себя ненужные фантазии, но вместо этого решила отвернуться. И не задумываться о чужих страстях и тайнах.

Но как не задумываться?

— Дима, а Люся Борису Николаевичу близкая родственница? — Маша совершенно не собиралась лезть в чужую семью и расспрашивать, понимала, что это неправильно, но было любопытно. И с этим любопытством бороться было сложно, и поэтому на обратной дороге в город, Маша решила у Харламова осторожно поинтересоваться. Но осторожно не получилось, потому что вместо банального ответа, Дима неожиданно весомо хмыкнул.

— Маня, ты становишься очень наблюдательной, — вроде бы похвалил он её.

Маша на него посмотрела.

— Ты говоришь это странным тоном.

— Ничего странного. Но ты поймала чёрную ворону за хвост. И тебе для этого потребовалось не так уж много времени.

— Та-ак, — протянула она, отворачиваясь. — Наверное, мне лучше ничего не знать. И больше на эту тему не говорить.

— Чтобы продолжать ловить неосторожные Борины взгляды?

Маша всерьёз нахмурилась.

— Ты хочешь сказать…

— Ничего я не хочу сказать. Потому что ничего нет. Посмотри на Люсю, это святая женщина. Какие дурные помыслы могут быть на её счёт?

— Но о Борисе Николаевиче ты так хорошо не думаешь, я правильно понимаю?

— Почему? Боря занимается благотворительностью, радеет за сирот, что-то строит, кому-то что-то отчисляет. Взывает поступать также всех знакомых, и меня в том числе. Но если бы не Люся, он ни об одной сироте даже не подумал бы, это факт. Так что, Люся — его совесть. Во всех смыслах.

— Они ведь брат с сестрой? — уточнила Маша.

— Насколько знаю, троюродные. Это считается роднёй?

— Наверное.

— А вот Люся уверена, что это родня близкая. — Дима кинул на Машу выразительный взгляд. — И это единственное объяснение тому, что в доме хозяйка моя сестра, а не она.

Маша помолчала, обдумывала. После чего в лёгком удивлении переспросила:

— У них были… отношения?

Вот тут Харламов пожал плечами.

— Это было до его знакомства с Нютой, до их женитьбы. Но я уверен, что да. И Боря до сих пор дышать ровно в одной комнате с Люсей не может. Я это вижу, Аня это видит, ты заметила. Люся его вдохновляет, мне так кажется. Я знаю, что факт их пусть и дальнего, но родства для Люси сыграл когда-то значимую роль. Настолько, что она вышла замуж за непонятного для семьи человека и сбежала в деревню. В гости приезжать стала лет десять назад, когда они обосновались неподалёку. И когда, видимо, посчитала, что все успокоились. Но могу сказать, что Боря после этого буквально выдохнул. Он когда её видит, у него лицо меняется.

— Я заметила, — негромко проговорила Маша.

Харламов с усмешкой покивал.

— Вот-вот. Это так странно. Но в его отношение к сестре даже Аня давно не вмешивается, она смирилась, так что же беспокоиться другим?

Маша молчала и смотрела за окно. Видимо, молчала достаточно долго, потому что Дима в какой-то момент тронул её за плечо.

— Ты что?

— Пытаюсь представить, ничего не могу с собой поделать. — Маша развела руками и улыбнулась.

— Не надо представлять, — покачал головой Харламов. — Это чужая жизнь, нам её не понять.

— Знаю. Но он так на неё смотрит, Дима.

— Вот и пусть смотрит на Люсю и вдохновляется, а не бегает по бабам, как раньше было. — Дима неожиданно хмыкнул. — Всё же стареет Боря. Становится сентиментальным.

Маша кинула на него недовольный взгляд.

— А ты непробиваемый чурбан. Это такая история… я даже не думала, что такое бывает в жизни.

— В жизни, Маня, чего только не бывает, — наставительно проговорил он. — А с нашей профессией порой рот от удивления не закрывается.

Через несколько минут подъехали к дому. Маша про себя вздохнула, порадовалась этому обстоятельству, день был весьма насыщенным, и хотелось банально отдохнуть, принять ванну и полежать у Димки под боком. Но было ещё кое-что, что неизменно занимало её мысли в последнюю неделю. Сам факт того, что дом Дмитрия Харламова теперь стал и её домом. Как сказала Анна Александровна сегодня: официально. Да, именно так, вот уже неделя, как Маша официально переехала к Димке жить. Перевезла свои вещи, простилась со съёмной квартирой, которую два года делила с Наташкой, и, наверное, можно сказать, что стала дамой семейной. О браке не говорили, честно, не до подобных размышлений было, но она отныне жила с мужчиной, заботилась о нём, и они даже строили какие-то совместные планы. И странность состояла не в том, чтобы жить с мужчиной и что-то планировать, заглядывая в будущее хотя бы на неделю вперёд, а в том, что всё это ей надлежало делать с Дмитрием Харламовым. Это обескураживало, удивляло и вызывало восторг одновременно. Маша ещё не могла относиться спокойно даже к тому факту, что в его шкафу висят её вещи. К тому же Димка, по-своему справляясь с изменившейся реальностью, не уставал подшучивать, но не над Машей конкретно, а над ситуацией в целом. Подшучивать, а ещё ворчать по поводу того, что закончилась его вольная жизнь, и он теперь даже не в праве самостоятельно решить, чем и в какое время ему питаться. Маша отчаянно контролировала этот процесс, а Харламов не понимал зачем. И бесполезно было объяснять это заботой о его здоровье, и Маша изъяснялась короче: любовь. Вот такое странное, непонятное мужской логике проявление женских чувств — чтобы мужчина всегда был сыт. После того, как Маша смогла это сформулировать и озвучить, Харламов стал ворчать куда меньше, если только впадал в раздражение по какому-то поводу, и поворчать становилось необходимой психологической потребностью. С ним и такое бывало, Маша уже выяснила.

— Всё-таки родственники — это особенные люди, — проговорил Харламов с оттенком насмешки и недовольства, когда они переступили порог квартиры, и он с чистой совестью запер дверь, отрезая их от остального мира, по крайней мере, до утра. — Только им удаётся выматывать меня настолько, что я начинаю хотеть в отпуск.

— А когда ты был в отпуске последний раз?

— Не знаю. В институте были каникулы.

Маша кинула на Харламова взгляд, полный ужаса.

— Дима!

— Что? Я много работаю. Тебе же это нравилось.

— Мне нравишься ты, а не твоя работа. То есть, мне нравишься ты на работе. Но когда ты отдохнувший и бодрый.

Харламов пиджак снял, и устало потянулся. Зевнул и проговорил:

— Я всегда бодрый.

Маша засмеялась, обняла его и ненадолго прижалась щекой к его плечу. Сказала:

— Хочу принять ванну. Присоединишься?

— Ещё бы. Только для начала выпью.

— Не увлекайся, — попросила она.

Просьбу не увлекаться Харламов, по всей видимости, пропустил мимо ушей, потому что даже в ванную пришёл с бокалом коньяка. Он о чём-то думал, молча лёг в горячую воду, положил голову Маше на плечо и коньяк цедил. А Маша обнимала его ногами и поливала ему на грудь тёплую воду. Понимала, что Димка молчит не просто так, он что-то задумал, она ещё днём это поняла, но мешать и расспрашивать пока не осмеливалась. Говорила себе, что любопытство в данный момент излишне, надо дать Димке расслабиться, всё осмыслить, и тогда он расскажет всё сам. А ей можно насладиться этими минутами, ощутить тяжесть его тела на себе, понежиться в тёплой воде с пеной, и, как Дима говорит, иногда побыть просто женщиной, которую любят, а не адвокатом. Не офисной стервой.

Почему Стас назвал её стервой? Она ведь совершенно не такая…

— Завтра я запрошу разрешение на выезд, — сказал Харламов, и Маша отвлеклась от своих мыслей. Ткнулась подбородком в его ухо.

— Для кого и куда?

Он допил коньяк и отдал пустой бокал Маше. Той пришлось тянуться к стойке, чтобы бокал поставить. А Дима провёл ладонью по её мокрой ноге, что обнимала его поперёк живота.

— Для Стаса. Он поедет в Лондон.

Маша помолчала. Затем качнула головой.

— Зачем ему в Лондон?

— Жить и работать. Его там ждут, Маша. Уже полгода. Он станет тренером в одном международном юношеском проекте.

— Я ничего об этом не знаю, — запротестовала она. — Стас ничего не говорил. — Димка неопределённо угукнул, и ничего объяснять не спешил. А Маша нахмурилась и решила уточнить: — Или Стас об этом тоже ничего не знает? — Харламов с ответом не торопился, и Маша на мгновение зажмурилась. — Поэтому ты сказал мне, что скоро всё закончится? Ты хочешь, чтобы он уехал из страны?

— Этого не я хочу, так складываются обстоятельства.

— И как давно ты это придумал?

— Дорогая, я обязан искать и находить запасные пути. Пути к отступлению, если хочешь.

Маша аккуратно смахнула с его плеча островок пены.

— Значит, всё плохо?

— Мань, сейчас невозможно давать прогнозы. Завтра всё может начать развиваться в любом направлении. Да, Ковалёв и Никитин тоже не горят желанием признаваться в употреблении анаболиков, особенно, Никитин, он ещё спортивную карьеру планирует продолжить, но даже если всё пойдёт предсказуемо, и они против Стаса показаний не дадут, ты думаешь, что Петруничевы успокоятся? Их единственный сын умер. Умер, можно сказать, в клубе и по вине Стаса, даже если это не будет доказано. Бизнес пострадал, репутация падает, что ему тут делать?

— А ты сказал его родителям?

— Боре сказал, он согласен.

Маша покивала, но при этом совсем не была уверена, что сама согласна с подобным исходом дела. Но опять же: она обязана поступать в интересах клиента. И если смотреть на дело с этой позиции, то Дима абсолютно прав — Стасу стоит уехать. На какое-то время.

Харламов снова погладил её по бедру.

— Маня, если тебе задут вопрос, как давно Стас получил предложение о работе, то ты должна сказать…

— Полгода назад, — проговорила она негромко и в сторону. Дима голову назад закинул, чтобы видеть её лицо. Кивнул.

— Правильно. Ты скажешь, что он его обдумывал, что вы обсуждали перспективу переезда в Лондон.

Маша глаза закрыла, а Димка шлёпнул её по бедру.

— Маша.

Она глаза открыла и пообещала:

— Дима, я скажу всё, что нужно.

Он успокоился, погладил её по тому месту, на которое его ладонь только что опустилась со звонким шлепком.

— Молодец. — Харламов сделал глубокий вдох, после чего рывком поднялся. Вода с его тела потекла ручьём, он дотянулся до полотенца, а Маша продолжала разглядывать его снизу. Димка из ванны вышел, а она осталась в пене и остывающей воде. Он оглянулся, присмотрелся к ней внимательнее.

— Что? — коротко поинтересовался он.

— А если Стас не захочет?

— Он не в том положении, чтобы чего-то не хотеть. Он уезжает в Лондон, Маня. И это к лучшему. Ты так не считаешь?

Харламов не ждал от неё ответа, он из ванной вышел и захлопнул за собой дверь, а Маша осталась одна. Минуту сидела, размышляя и привыкая к мысли о том, что Стас уезжает, потом медленно погрузилась в воду с головой.

Что ж, как Дмитрий Александрович её изначально и предупреждал, Маше предстояло научиться врать. Вот сегодня она, например, соврала следствию. Потому что когда её спросили, получал ли Стас Тихонов предложение о тренерской работе в Лондоне, она соврала, не моргнув глазом. В этот момент на неё смотрели несколько пар внимательных глаз, а она кивнула, подтвердила и даже улыбнулась спокойной, ничего не значащей улыбкой. Она соврала следствию. И только она знала, что у неё во рту оскомина, а на душе кошки скребут. Но когда они вышли из здания Следственного комитета, внешне Маша выглядела невозмутимо. Поймала проницательный взгляд Харламова, но поспешила от него увернуться. Правда, была уверена, что Димка знает, знает, что она переживает и изнутри себя ест. Но, наверняка, доволен её выдержкой.

Больше всех был недоволен Стас. Несмотря на то, что вышел из кабинета следователя, можно сказать, что свободным человеком, он был недоволен, возмущён и не собирался этого скрывать. Он злился на дядю, злился на Машу, и на весь свет. Единственное, что на глазах у посторонних всеми силами сдерживался. Но отъезд в Лондон его не радовал.

— Взяли и избавились от меня, — сказал он, когда они оказались на стоянке. Маша сама до этого момента молчала, а когда Стас выдохнул с возмущением первую претензию, ей захотелось развернуться и уйти. Идти, идти, и не оборачиваться. Лишь бы не слышать.

— Ты едешь в Лондон, — сказал ему Харламов, тоном родителя бестолкового чада. — Жить полной жизнью. Интересно, если бы мы спросили Макса Петруничева, что бы он выбрал — могилу или Лондон?

Стас рассвирепел, на Диму уставился с откровенным обвинением.

— Ты не можешь мне этого говорить!

— Почему это? Очень даже могу. Это благодаря мне ты стоишь здесь, а не сидишь там. — Харламов кивнул на здание Следственного комитета. — Или хочешь поменять дислокацию?

— А ты у нас герой, да?

— Прекратите оба, — шикнула на них Маша. — И садитесь в машину. — Пришлось даже дёрнуть Димку за рукав. — Дима, садись за руль. — И добавила с нажимом: — Дима, он переживает.

Харламов вдруг руками развёл в досаде.

— А я не переживаю. На моих нервах, видимо, повеситься можно. А он у нас нервное создание.

— Я с ним не поеду, — процедил Стас сквозь зубы.

— Да ради бога, — ухмыльнулся Дима. — Можешь пойти пешком, тебе полезно. Говорят, помогает успокоиться. — Он развернулся и направился к водительской двери.

А Маша рывком открыла заднюю, на Стаса посмотрела и с нажимом проговорила:

— Садись.

После некоторых колебаний, он сел в салон. И тут же отвернулся к окну. Маша тоже села, правда, рядом с Димкой, но не удержалась и на Стаса оглянулась. Разглядывала его несколько секунд, потом сказала:

— Тебе это пойдёт на пользу. Тебе нужно уехать, Стас. Всё обдумать. Возможно, что-то начать сначала.

— Интересно, что?

— Не знаю, реши сам.

Он посмотрел на неё.

— Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Твою же мать, — проговорил Харламов, выезжая со стоянки, — Ромео и Джульетта.

Маша стукнула его по руке, а для Стаса повторила, правда, вышло достаточно сухо:

— Тебе это пойдёт на пользу.

Они встретились взглядами, Стас смотрел на неё с намёком, даже нажимом, и Маша сочла за благо отвернуться от него. Только кинула опасливый взгляд на Харламова, тот смотрел на дорогу, но это совсем не означало, что особого взгляда племянника на неё не заметил. И, судя по напряжённой линии рта и сжавшимся на руле пальцам, сдерживался из последних сил.

И даже пробормотал вполне отчётливо:

— Сосунок, — после того, как высадил племянника в городе у офиса тренажёрного клуба. Стасу предстояло закончить дела и передать их управляющему, которого нанял Борис Николаевич. От бизнеса Стаса официально отстранили, и Маша краем уха услышала, что Тихоновы собираются продать тренажёрные залы, точнее, избавиться, как можно скорее даже от упоминания. Это Стаса тоже радовать не могло, он искренне считал этот бизнес своим детищем, и расставаться с ним не желал. Но ему опять же не оставляли выбора. Может быть, может быть, Стаса и было за что пожалеть, он расставался со всем, чем дорожил, во что вкладывал силу, время и душу, его жизнь менялась в ту сторону, в которую он совсем не хотел идти. И зная Стаса, Маше было его жаль, она понимала, что для него это серьёзный удар, сравнимый с тем, что закончил его спортивную карьеру. Но с другой стороны, ничьей вины, кроме его собственной, в случившемся не было. И он отделался крайне легко, благодаря дяде и родителям, несправедливо легко. И поэтому Маша решила не сочувствовать и не жалеть бывшего жениха. Он отправляется жить в Лондон, работать, продолжать строить свою жизнь. Не такое уж это и наказание. Даже если он сам себя жалеет и мысленно ставит крест на каких-то своих планах.

Она погладила Димку по плечу.

— Расслабься. Всё хорошо, ты справился.

— Нет, ты видела, как он себя ведёт? Взрослый мужик. Вроде как.

— Дима, успокойся.

Харламов возмущённо дышал, потом головой мотнул, сбрасывая с себя раздражение.

— Ты права. Я сделал всё, что мог.

— И даже больше, — добавила она вполне искренне.

Стас должен был уехать через неделю. За эту неделю Маша с ним не виделась, да и Харламов в дом сестры не ездил. Маша понимала причину, понимала, что, возможно, Дима, как старший, должен быть терпимее и первым сделать шаг навстречу племяннику, но не настаивала. Димка влился в привычный для него рабочий процесс, стал похож на прежнего Харламова, и даже улыбаться начал, как прежде. Маша за ним наблюдала, подстраивалась под его ритм жизни, осваивалась в новой роли, которая уже ни от кого не скрывалась. В конце концов, её жизнь тоже изменилась, и впереди у неё было много открытий, а планы брались, казалось, из воздуха. Она не успевала их обдумывать и выстраивать очередность. Но про отъезд Стаса не забывала, просто поговорить об этом ей было не с кем. Лишь однажды рискнула у Димки поинтересоваться:

— Ты поедешь с ним проститься?

Харламов тут же скроил недовольную физиономию и неопределённо проговорил:

— Посмотрим.

Она не собиралась ехать в дом Тихоновых, чтобы попрощаться с бывшим женихом. Это было бы странно и чересчур. Решила, что позвонит Стасу накануне и пожелает счастливого пути. И, вообще, удачи и благоразумия. Но он её опередил. Взял и позвонил сам, позвонил поздно вечером, и, судя по голосу, был не совсем трезв. Маше не слишком хотелось общаться с пьяным Стасом, которому непонятно что нужно от неё в одиннадцать вечера, но просто взять и отключить телефон, она не решилась. Дима ещё работал в кабинете, разговаривал с кем-то по телефону, и Маша решила, что если несколько минут разговора Стаса успокоят, то она обязана это сделать. По крайней мере, ради дальнейших семейных отношений. Не её, нет, а Стаса и Димы. Ведь и без Анны Александровны понятно, что камень раздора в сложившейся ситуации она.

— Я собиралась позвонить тебе перед отъездом, — сказала она, настраивая и себя, и его на ровный тон беседы. — Пожелать удачи.

— Удачи, — повторил Стас и неприятно хмыкнул. — Удача от меня отвернулась, малыш. Ты разве не заметила?

Маша осторожно выглянула из спальни, увидела открытую дверь кабинета, услышала голос Харламова, и тогда уже вернулась в постель.

— Стас, не говори так. Это несправедливо. Ты на свободе, перед тобой все двери открыты. Ты можешь начать жизнь с чистого листа. Разве это не удача?

Он молчал. И молчал весьма красноречиво, было понятно, что он с ней не согласен. А потом сказал:

— Он сделал всё, чтобы от меня избавиться.

— Это неправда. Дима очень переживал. И ты не должен так думать про него.

— Машка, поедем со мной.

— Ты с ума сошёл?

— Нет. Поедем. Мы начнём всё сначала, как ты и говоришь. В Лондоне начнём сначала.

Она задохнулась, глаза закрыла. Потом попыталась сделать глубокий вдох.

— Стас, я не поеду.

— Тебе так хочется заниматься этой грязью?

Она головой покачала, будто он мог её видеть.

— Дело не в этом.

— В нём? В нём дело? — Его голос звучал нетерпеливо и раздражённо.

— Нельзя просто взять и повернуть назад. Нельзя притвориться, что ничего не было, ничего не случилось. Возможно, один ты сможешь это сделать, а вдвоём… мы станем друг для друга ежедневным напоминанием.

— Ты не можешь его любить.

— Я могу, Стас.

— Это какой-то бред. — Он пьяно засмеялся в трубку. Пьяно и горько. Кажется, куда-то шёл, молчал, потом вздохнул. Но телефон не отключал. — Как так вышло, Маш? Как так получилось?

— Я не знаю. Сама порой удивляюсь.

— Я так хотел сделать тебя счастливой. А теперь что получается, что я уезжаю, а тебя оставляю с ним?

— Стас, не говори так. Он твой дядя, он твоя семья, и так будет всегда. Это я лишняя. Я влезла между вами. Но ты не должен винить его.

— А кого мне винить?! Тебя винить?

Маша попыталась справиться с дыханием.

— Вини меня, — разрешила она ему. — Я не знаю, что будет, не знаю, что выйдет из наших с Димой отношений, возможно, ничего. Поэтому вини меня. Это я всё испортила. Ты ведь боготворил его.

— А ты меня за это ругала, — напомнил он.

Маша прикусила губу, вдруг осознав, что готова расплакаться. Слёзы встали в глазах, и у неё не получалось загнать их обратно. На пару секунд прижала пальцы к губам, сглотнула.

— В Лондоне ты начнёшь самостоятельную жизнь. Без него. И без родителей.

— Ты забыла, с кем ты говоришь, я всю юность жил без них.

— Тогда ты был мальчиком. А сейчас мужчина.

— И тебе этот мужчина не нужен. Тебе нужен другой, — с обидой закончил Стас.

— Я не могу ничего изменить. Прости.

Он опять молчал, Маша слышала только звук шагов. А потом Стас сказал:

— Я не знаю, как я смогу уехать.

— Всё будет хорошо, — сказала она ему, и эти слова стали окончательной точкой. И отсчётом чего-то нового. — У тебя всё будет хорошо.

— А у тебя?

— И у меня. Когда мы увидимся в следующий раз, — горло неожиданно перехватило спазмом, — мы будем совсем другими. И у каждого будет своя, отдельная, новая жизнь.

— Это так странно, — сказал Стас, и в трубке зазвучали гудки.

Маша даже рада этому была. Последнюю секунду смотрела на фотографию Стаса на дисплее, после чего отложила телефон. Сделала глубокий вдох, сбрасывая с себя оцепенение.

— Кто звонил?

Харламов стоял в дверях и смотрел на неё. Маше пришлось набраться смелости, чтобы посмотреть ему в глаза, а затем улыбнуться. И зачем-то соврала. Хотя, знала зачем. Ради спокойствия в их доме.

— Мама.

— Так поздно?

Маша плечами пожала. Потом руку к Димке протянула.

— Ты закончил?

Он кивнул, наконец вошёл в спальню, а когда на постель сел, выглядел довольным. Машу погладил, всмотрелся в её лицо, после чего улыбнулся. Тронул пальцем кончик её носа.

— Всё хорошо?

Вместо ответа она его обняла, прижалась к нему. Но Харламов всё же насторожился.

— Маня, что такое?

— Ничего. Всё хорошо, Дим. — И добавила: — Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо.

— Так и будет. — Харламов лёг и заложил руку за голову.

Она засмеялась от уверенности, прозвучавшей в его голосе.

— Ещё бы. Раз уж Дмитрий Александрович решил что-то…

— Вот именно. Так что, Маня, равняйся на меня.

— Я и равняюсь на тебя, — заверила она. — На кого мне ещё равняться.

Харламов хмыкнул. Пару минут раздумывал о чём-то, скользя рукой по Машиному телу, после чего сказал:

— А мы прямо семейные люди, да? Всё у нас правильно…

— Что значит правильно, Харламов?

— Без скандалов.

— А ты скандалов хочешь? — Маша едва ощутимо впилась ногтями в кожу на его шее. Дима разулыбался, почувствовав это. Но ответил спокойно:

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Маша склонилась к нему, прижалась лбом к его лбу.

— Мне с тобой хорошо. Я люблю тебя, и мне от этого хорошо.

— Сколько людей тебя отговаривало от этого?

— Не так много, как ты думаешь.

— Странно.

— Ты хочешь, чтобы я тебя любила, Дима?

Они глазами встретились, Харламов изучал её лицо. Затем признался:

— Мне нравится, когда ты меня любишь. У тебя это выходит по-особенному.

— Потому что я люблю только тебя.

Он кивнул. И вдруг спросил:

— Он звал тебя с собой?

Маша с ответом помедлила.

— Это совсем неважно, Дима. Я люблю тебя, а не его. И Стас об этом знает.

Харламов обнял её крепко, но благодарности в его объятии не было. Он обнял и прижал к себе, словно именно в этот момент её забирал, навсегда.

— Он не знал бы, что с тобой делать, Маня.

Она заинтересовалась.

— Правда? А ты знаешь?

— Конечно. — Он убрал волосы с её щеки. — Портить. И любить. Снова портить, и от этого любить ещё больше. Только я так смогу.

Маша задохнулась, прижалась губами к его губам и закрыла глаза. Пришлось согласиться:

— Я знаю.