Глава 5. Пленница

Амир окидывает меня взглядом. Для него не составляет труда сделать верный вывод о место положении ключа, которое я не смогла произнести вслух. Шелковая комбинация слишком просторная, чтобы в ней могло что-то удержаться, тем более такая мелкая вещь.

Трусики.

Один из уродов положил их мне в трусики.

Меня и без того трясёт, а когда Сафаров наклоняется ко мне, я рефлекторно начинаю дёргаться, чтобы отодвинуться, хотя прекрасно понимаю, что ничего не выйдет. Я несколько часов безуспешно пыталась освободиться, и сейчас ничего не изменилось.

И только теперь, когда Амир, приблизив лицо к моему и глядя глаза, проводит ладонью от горла до чёрного шелкового треугольника, каждая деталь врезается в мозг.

Красивый ли это мужчина, я не могу оценить, хотя навсегда запомню эти черты лица.

Пальцы Сафарова с нажимом проходятся по подрагивающему животу и проникают под скудную ткань, скользя по узкой полоске волос. В поисках ключах следуют ниже по половым губам, пока не находят нагретый от тепла моего тела кусочек металла.

А я даже колени свести не могу, ремни не пускают. Я чувствую себя грязной. И от того, что Амир не смотрит, мне не легче.

Охваченное паникой сознание не понимает, как воспринимать ситуацию. Он собирается снять с меня наручники? Для чего? Что со мной будет?

Сафаров и в самом деле отмыкает замок. Перехватив оба моих запястья одной рукой, он разглядывает мои пальцы.

– Художница, значит.

Ноль эмоций в голосе. И это пугает ещё сильнее.

– Пожалуйста…

Но мне уже пообещали ад. А такие люди слов на ветер не бросают.

Амир позволяет моим затёкшим рукам упасть на подушку и приступает к отстёгиванию ремней, которые брезгливо отбрасывает в сторону.

От долгого неподвижного лежания тело меня плохо слушается, но я пытаюсь отползти и свернуться в комок. Увы, мне даже этого сделать не дают.

Тяжёлая ладонь фиксирует меня на месте.

– Амир Шамшидинович, какие будут распоряжения? – Заглянувший в спальню Павел Андреевич становится безучастным свидетелем моего бедственного положения. И его, похоже, ничего не смущает. Хотя, что может смутить человека, работающего на клан Сафаровых?

– Мне не нравится информация по девчонке, – говорит обо мне в третьем лице Амир, заставляя чувствовать себя вещью, которую не жалко.

– Чем?

– Скажи, когда ты запрашивал отчет?

– Неделю назад. – Павел Андреевич делает паузу перед тем, как ответить.

– И как быстро представили?

– К вечеру.

– Значит, у этого агентства всё уже было. Кто-то уже интересовался, и вам дали готовые сведения. И это какая-то шляпа.

Я каменею. Кому еще я могла понадобиться?

– Может, Мустафа?

Мужчины обсуждают меня и мою судьбу, а я, замерев, не могу отгородиться от того, что Сафаров, удерживая меня, снова перебирает мои волосы. Он то наматывает длинные пряди на кулак, то распускает, будто я игрушка-антистресс.

– Мустафа, – сипло тянет Амир. – Это на него не похоже. Я, конечно, не в курсе, как всё изменилось, но он из тех, кто уважает традиции, работает по старинке. У него свои источники информации.

Моё ухо выхватывает отдельные фразы.

Анализировать я не в состоянии, но сейчас из нескольких скупых фраз, оброненных Сафаровым, я делаю вывод, что он не участвует в делах клана, по крайней мере, активно. Никогда не следила за криминальной хроникой, да я даже детективы не люблю. А когда Джафаров отхватил второй инфаркт и обзавёлся пышной оградкой на кладбище, я вообще закрыла эту страницу.

Писали, что первый удар у него случился, когда Сафаров-старший узнал о смерти сына. Второй, когда вдова Бекхана потеряла ребёнка.

Про младшего сына от второй жены Джафара мало что было известно. Или я не интересовалась. Мне было ни к чему. Я даже краем не хотела касаться этой стороны жизни. Своих проблем хватало.

Правда, толку от того, что мне известно теперь, никакого.

– И что вы будете делать с «подарком»? Вернёте Мустафе? – Павел Андреевич, очевидно, совершенно безнравственная скотина. Меня это не удивляет.

– Проверь-ка всё ещё раз. Сам. И узнай у этого агентства, для кого они собирали информацию по дочери Платонова.

– Сделаю.

Что-то в тоне Павла Андреевича резануло мне ухо. Какое-то странное недовольство, заставившее меня вскинуть взгляд на него.

Жирная обрюзгшая свинья в дорогом английском костюме с отвратительным галстуком, который не мог бы носить кто-то нормальный.

На дне его глаз плещется нечто мутное, и направлено оно даже не на меня, а на Сафарова. Я бы на месте Амира к этому дядечке спиной не поворачивалась. Скользкий тип. Ну и однозначный моральный урод. Хотя других в этой комнате нет. Да и не выходит у меня переживать за сына Джафара, который пообещал устроить мне ад на земле.

Павел Андреевич откланивается, когда снова появляется Саня. Эти двое старательно друг на друга не смотрят. Зато на меня Саня пялится охотно. Его липкий взгляд снова проходится по мне, и я пытаюсь натянуть короткую тряпку пониже, чтобы прикрыть хотя бы выставленную задницу.

– Босс?

– Тебе нечем заняться? – с холодком спрашивает Сафаров, тоже заметивший, что телохранителя как магнитом тянет в хозяйскую спальню. – Тогда позови домработницу.

– А эта? – Я ему определённо не даю покоя.

– Я должен перед тобой отчитываться?

После этого, Саню как ветром сдувает.

– Вставай, – командует мне Амир.

Упираться никакого смысла нет, и я сползаю с постели, чувствуя, что ноги меня едва держат. Но гостеприимный хозяин помогает мне не упасть, ласково обхватив моё горло стальными пальцами.

– С папочкой не общаешься, да?

– Я… – хриплю, хотя Сафаров сдавил не сильно.

Шуршание одежды домработницы отвлекает его. Я вижу перед собой пожилую, но ухоженную женщину с седым пучком на голове. Так и не скажешь, что прислуга дьявола.

– Здесь всё убрать, постельное бельё сменить, – отдаёт приказы Амир, подчёркивая, что я грязь и всё запачкала.

Повинуясь властной руке, я, спотыкаясь, выхожу из спальни в коридор, в конце которого у лестницы маячит телохранитель Саня. Мы идём в его сторону, и я в полном ужасе от того, что меня могут отдать ему или его ребятам. Но не доходя до него десяти шагов, Сафаров распахивает дверь справа.

– Это любимая комната моего брата. Для тебя самое то, – Амир заводит меня в то, что спальней назвать язык не поворачивается. Решётки на окнах, в углу кровать, над которой вбиты крюки со свисающими с них цепями, единственный стул. В дверцы приоткрытого шкафа я даже заглядывать не хочу. Слева дверь в санузел.

– Я скоро вернусь, располагайся.