Глава 8

Богдан.

– Привет, подруга! Тебе здесь всечь или за угол зайдем?

В упор смотрю на эту су*ку. Светочка под моим взглядом скукоживается и пытается что-то лепетать.

– Нормально отвечай. Где найти этого урода?

– Какого?

– С которым ты в клубе тогда была, – хватаю ее за руку.

– Ладно-ладно, – сконфуженно улыбается, вытягивая руки из захвата. – Я все скажу. Это Гришка, Назаров, – смотрит на меня своими коровьими глазами, – ну… сын металлурга. Ты не в курсе? – хмурится. – Хотя о чем я?

– Рот закрой. Где найти его можно?

– Он в «Черное-Белое» постоянно тусит.

– Молодец, кукла.

– Даже не поцелуешь? А что, ты мне сразу понравился. Странно, что ты с кем-то вроде Гольштей…

– Рот закрыла и свалила.

Смеюсь и ухожу подальше от этой про*ляди. Я бы мог оставить все так… но не оставлю. Мне очень хочется посмотреть в глаза этой твари, но лучше пересчитать зубы. Понять, за кого там хотели выдать замуж Геру, особого труда не составило. Не дебил. Да и подруженция оказалась до ужаса болтливой. А всего-то стоило к ней подкатить и втереться в доверие. Пару дней, и эта идиотка рассказала все в подробностях. Ненависти в девке – хоть ложкой жри. А сейчас я просто выбил из нее остатки. Мне нужно знать, где можно найти этого козла.

Спускаюсь в метро и пишу Максону.

Федосеев приезжает к назначенному месту с опозданием. Его дело во всем этом бедламе маленькое. Выманить эту мразь.

Опираюсь спиной на стенку, убирая руки в карманы. Подождем снаружи. Макс заползает в клуб, я же остаюсь неподалеку. Главное, чтобы охрана ничего не заподозрила.

Когда позвонила Ма и рассказала о том, что произошло с Герой, хотелось встряхнуть эту самоуверенную идиотку. Как у нее вообще хватает мозгов вечно принимать такие решения? Когда справился с первичным гневом, поговорить оказалось все равно до неприличия сложно. Моя сила воли не знает границ, но Гольштейн это точно не касается. От нее и всего, что с ней происходит, башню у меня срывает капитально.

Макс возвращается один. Назарова нет в городе. Значит, вернусь позже. Бегать за ним по городу – слишком много чести. Я никуда не тороплюсь.

Домой прихожу уже ночью. Гера спит или делает вид. Листаю все непрочитанные сообщения в мессенджере, башка разрывается, через три дня отчаливаем в Казань. Хоть что-то сдвинулось с мертвой точки. Два месяца я, как полный мудак, бился головой о стену.

За последний год, каким бы это странным ни казалось, все повернулось на триста шестьдесят градусов. Когда там ты слушаешь и выполняешь команды «кругом», «направо», очень сложно втиснуться в жизнь, где вновь приходится принимать решения. Думать своей башкой. Особенно сложно, когда почти сразу тебе приходится принимать их за двоих.

Честно, на такое я не подписывался. Не то чтобы я остыл или устал от Геры, просто все вновь произошло слишком быстро… неожиданно.

Все мои цели летят к чертям, а я бегаю вокруг нее, потому что ей плохо.

Ей плохо, а меня ломает от ее боли и беспомощности. Она такая маленькая, хрупкая и почти ничего не осознающая. Все это месиво жизни совсем не для нее. Это заставляет проникнуться, пробуждает желание защитить, но вместе с этим зарождается агрессия, потому что во всех неудачах ты подсознательно начинаешь винить ее. Мое небольшое малодушие завязывает на горле удавку, заставляя себе повиноваться. И ты бухаешь, тусишь где-то, чтобы отвлечься, чтобы переключиться, чтобы хоть как-то принять новую реальность.

Усвоить, что не она виновна в череде моих неудач, приведших к краху. Я сам. Только я. Я всегда мог и могу сделать выбор. Все прекратить. Но я этого не сделал и не сделаю, потому что сдохну. Мне иногда так хреново с ней, но без нее с меня, словно наживую, сдирают кожу. Наступает мой персональный ад, где я уже не могу оправдаться.

И это раздражает. Отравляет кровь. Но вместе с тем приходит понимание, что мы сможем. Сможем, если будем смотреть в одну сторону. Но, бл*дь, даже этому нам еще придется научиться.

И вот я сижу на кухне в темноте, Гера сопит в комнате, точнее, делает вид, и между нами очередная пропасть из недоговоренностей.

В прихожей слышатся шаги. Включается тусклый свет в вытяжке над плитой.

– Что-то случилось?

Умка присаживается на стул напротив.

– Нет. Чего не спишь?

– Я тебя ждала. Ужинать будешь?

– Завтракать уже.

Смотрю на экран телефона – три двадцать.

– Значит, завтракать, – растягивает губы в улыбке, – ты так поздно, я волновалась.

– Я писал, что сегодня до конца в зале буду.

– Я не думала, что так долго. А я сегодня была на трех собеседованиях. Правда, меня никуда не взяли…

– Возьмут.

– Слушай. Я подумала, что можно продать мои часы и браслет. Нам сейчас деньги нужны и…

– Не сходи с ума. Мы не голодаем.

– Я просто подумала… Богдан, мне очень стыдно… я так хочу тебе помогать, но все выходит как-то наоборот.

– Не бери в голову.

Гера поднимается и подходит ближе, садится ко мне на колени, обвивая шею руками.

– Я тебя люблю.

Касается губами моей щеки.

– Ты самый лучший. Я знаю, у тебя все получится. Ты победишь! Я в тебя верю.

Усмехаюсь, обнимая ее хрупкое тело.

– Завтрак мой где? М? – целую в шею. – Обещала.

Герда стягивает с себя майку, оставаясь в одних трусиках.

– Так? Так же лучше?

Чувствую ее набухшие сосочки через ткань своей футболки. Возбуждение накатывает как по щелчку.

– Гораздо лучше.

Расстегиваю ремень и ширинку на джинсах, резко притягивая Умку к себе. Меня ведет и сносит крышу. Это словно защитная реакция. Шанс отыграться. Хочется причинять ей боль. Не уродскую и садистскую. Скорее граничащую с экстазом. Когда боль и пик удовольствия сливаются воедино. Хочется грубо и громко. Так и получается. Гера подается немного вперед, хочет привстать, но я не позволяю. Разрываю ее трусики сбоку. Те быстро расходятся по шву. Сжимаю ее грудь ладонью, пропуская сосок между пальцев с яростным рыком. Хочу ее до больного сумасшествия.

Шарю по карманам, понимая, что презиков нет. Ладно, придется по- другому. Гера в неге своих чувств впивается в мои губы. Проводит по ним языком, и у меня окончательно сносит крышу. Насаживаю ее на себя, резко, слишком грубо. Но все как в тумане.

Умка всхлипывает, заставляя тем самым замереть. Смотрю в ее глаза, касаясь пальцами идеального лица.

– Все хорошо?

Гера прикусывает подушечку моего пальца, одобрительно кивая. Ухмыляюсь, прижимая ее ближе к себе, продолжая двигаться. Ее стоны заводят еще больше. Вцепляюсь в ее волосы, немного оттягивая те назад. Умка вздрагивает, но подается назад, упираясь спиной в стол.

Хочу ее сожрать.

– Повернись, – в самое ухо, прикусывая мочку.

– Что?..

– Спиной ко мне повернись.

– Я…

Делаю все сам, не давая договорить. Крепко прижимаю ее животом к настольной поверхности, входя уже сзади.

– Иди сюда, – просовываю ладонь под ее живот, наращивая темп.

В голове полная неразбериха. Она делится на нежность и ярость. Контраст. С ней не бывает по-другому. Это какая-то болезнь. Ее тело сводит с ума, пленит разум. Она сама плен для меня.

Сегодня не хочется прелюдий. Хочется чего-то животного…

***

– Шелест, ты больной, – смеется, облизывая губы.

– Ты же не маленькая девочка.

– Нет. Но вот к таким твоим выходкам я еще не привыкла.

– Но привыкнешь?

– Приму как данность. Мне так тоже очень даже нравится. Но не всегда.

– Сейчас был момент «не всегда»?

– Всегда.

– Что ты там про завтрак говорила?

– Теперь сам. Я мертва.

– Лиса.

– Ага.

Умка сползает с меня на диванчик, прикрывая глаза.

– Ты долго тут?

– Иди ложись, я быстро.

– Тогда я подожду.

Киваю. У нас прогресс. Наготы мы больше не стесняемся. Пробегаю взглядом по ее телу, а потом поднимаю на руки и иду в комнату. На*хер эту жрачку.

***

Шереметьево. Пи*дец какое раннее утро. Не то что ходить не хочется, жить. А Гера вон бодренькая сидит. Заняться ей нечем, провожать поехала. Сумасшедшая.

– Богдан, а ты скоро вернешься?

– Скоро.

– Съездим к маме твоей, как прилетишь, она нас звала.

– Съездим.

– Можно шубу купить?

– Можно.

Открываю глаза.

– Чего?

– Того! Ты меня не слушаешь!

– Слушаю.

– Вот опять. Шелест, проснись уже.

– Отстань. Пять утра.

– И что? В самолете выспишься, Богдан, – дергает за рукав куртки.

– Гертруда, посиди смирно.

– Кто? Я тебя сейчас убью.

– Гера, прекрати орать.

– Ой, знаешь что!

– Что?

– Ничего. Счастливо оставаться, я домой.

Глаза не открываю, но слышу настойчивый стук каблуков. Удаляющийся.

– Гольштейн, блин, – вновь открываю глаза, – вернись обратно.

– Чао, крошка, – шлет воздушный поцелуй и ускоряет шаг.

Гадина. Поднимаюсь, быстренько догоняя и возвращая ее обратно.

– Ты провожать вызвалась, так провожай. Посиди смирно.

– Мне скучно.

– Тогда надо было дома спать.

– Я вот сейчас и собиралась.

– Не выпендривайся. У тебя деньги есть? Такси домой возьми.

– У меня столько с собой нет. Я не брала.

– Балда. Ты как домой вообще возвращаться собиралась?

– Не знаю… я как-то об этом не подумала.

Вытаскиваю из кармана деньги, протягивая ей.

– Спасибо.

– Не за что, крошка, – в ее манере.

Гера прижимается к моему боку, кладя голову на плечо.

– Я буду скучать.

– Я тоже, – зеваю.

– Шелест, ты вот… вот.

– Ммм?

– Люблю тебя, говорю.

– Я тебя тоже, – улыбаюсь.

Знаю, что она бесится. Но мне это доставляет удовольствие. Такая Гера гораздо лучше ее рыдающей стороны.

– Посадка.

– Слышу, – поднимаюсь, поддергивая Умку к себе за плечи, – не реветь, не хулиганить, не забывать есть и отвечать на мои звонки, поняла?

– Поняла. Пока, – виснет на шее.

– Я же сказал: не рыдать.

– Я не рыдаю. Просто… очень непривычно будет всю эту неделю одной.

– Привыкай. Чем дальше в лес, тем дольше расставания.

– Ужас.

– Зато шубу тебе купим.

– Не нужна мне никакая шуба.

– Ага, лучше меня к батарее привяжешь, да, чтоб рядом был.

– А ты догадливый!

– А то. Такси возьми.

– Я поняла уже.

– Пока. Люблю, скучаю.

– И я.

Быстро ухожу, пару раз оборачиваясь и махая ей рукой.

В Казани оказывается немного потеплее, чем у нас. Забираю сумку с ленты и закидываю на плечо. Нас уже ждет трансфер до гостиницы. Иваныч что-то записывает в блокнотик, расположившись на переднем сидении автобуса рядом с водителем.

Закрываю глаза, откидывая голову на спинку кресла. Меня до сих пор тянет в сон. Раздражает уже.

Завтра будет контрольное взвешивание, а потом пару дней на крайнюю подготовку. В отеле звоню Гере, эта моська берет трубку не с первого раза.

– Я долетел.

– Я у Марины Юрьевны. Она предложила у нее пожить.

– Хорошо. У меня через час сбор общий, вечером напишу. Не скучай.

– Не буду. Люблю тебя.

– И я.

Первый бой назначают через три дня. Все, как и планировалось. Теперь главное – победа. Все время до боя упорно оттачиваю удары, технику, много бегаю и умираю в спаррингах. Возможно, кто-то скажет, что так себя можно загнать. Можно. С лихвой можно. Но у меня все по плану. Из раза в раз один и тот же подготовительный маневр, и он всегда проходит на ура.

Во мне бушует азарт и дикое желание рвать на куски. Наверное, поэтому я словно срываюсь с цепи, после долгого перерыва наконец почувствовать настоящего противника. Перенасытиться этим адреналином, жаждой дикого месива.

Бой проходит слишком быстро. Пара ударов – и нокаут. Даже скучно. Второй летит на бешеной скорости, но нехило задевает за живое. Хороший противник, сильный. Но глупый и медленный. Но по черепушке мне пару раз прилетает знатно. Я бы сказал, до белых искр в глазах.

Слышу счет, медленно подходящий к тройке, и поднимаюсь на ноги, эта сволочь чуть не отправила меня на скамейку проигравших.

Но силы всегда приходят, когда их особо уже не ждешь. Не сдаешься, но и на победу ставишь уже куда меньше.

Этот простофиля жестко тупит, пропуская один мощный лоукик, давая захватить голову и получить удар коленом. Раунд.

Не вовремя. Теперь у него есть минутка на передышку. Злюсь и отбрасываю подаваемое полотенце. Вновь звон гонга. И поехали.

Он идет на меня открытым. Не факт, что получится, но делаю несколько пружинящих шагов и провожу хайкик. Бинго.

Пять, четыре, три, два, один…

Победа моя.

После боя выхожу на улицу, прикрывая лицо козырьком кепки. Прилетело мне неслабо. Ощущение, что по телу проехал груженый состав. Вдыхаю прохладный воздух, забираясь в машину. Иваныч усаживается на первое сидение такси, когда дверь с моей стороны распахивается. Щурясь, смотрю на серьезного мужика в костюме и не отдупляю, что к чему.

– Богдан Шелест, мы за вами наблюдали. Поговорить есть время?

– А вы…

– Скаут, «М1 Глобал».

– Иваныч, я сам доберусь, – вылезаю обратно, оставляя сумку в машине.

– Может, в кофейню тут на углу?

– Пойдемте.

– Ты пропадал на год, мы видели тебя весной в юниорах. Травма?

– Родине служил.

– Даже так, – усмехается. – А сейчас готов дальше двигаться?

– Готов, конечно.

– Смотри, но для этого нужно будет перебраться в Питер. Временно, но на первых порах нужно. Сам потом поймешь почему.

– А подумать могу?

– Пока в кофейне сидим. Я не тебя одного присмотрел, вас таких пять. К нам возьмем только двоих. Последний бой тоже будет многое решать, но и стремление, само собой.

– Значит… я согласен. Вещички когда паковать?

– Третий бой.

– Считай, что я его выиграл.

– Значит… можешь быть уверен, что будешь в нашей команде.

***

Домой я возвращаюсь с новостью. Даже с двумя. Они обе хорошие, для меня так точно. Теперь остается посмотреть, как на них среагирует Герда.

– Гера, – скидываю сумку, целуя Умку в губы.

– Привет, скучал?

– Очень.

– И я. Пошли, я там кое-что приготовила.

Гера тащит меня на кухню, а я не знаю, с чего начать наш с ней разговор. Замираю в дверном проеме. На столе свечки, бокальчики, шампанское, роллы. Действительно ждала. Только вот я, скорее всего, эту идиллию испорчу.

– Мой руки, садись. И шампанское открой.

На автомате делаю все, что она говорит.

– Богдан, что-то не так?

– Все хорошо. А что?

– Ты какой-то грустный. Как соревнования? Ты говорил…

– Меня пригласили в Питер, и я согласился.

Умка округляет глаза, замирая с бокалом шампанского в руках.