Глава 12

Богдан

– Позвони Майклу, скажи, что я останусь в Москве. Пусть выдвигается сюда. Потом по рекламе: все проекты сейчас согласовывай со мной напрямую вплоть до минуты. Квартиру нашли?

– Да, где ты и просил. Семь комнат. Двухуровневая.

– Отлично.

Валера открывает мне дверь машины, а сам оббегает ее вокруг.

– Что ещё?

– По залу договорились. Иванычу дозвонились.

– Как он там?

– Тренирует.

– Организуй нам встречу. В субботу, нет, лучше на следующей неделе. У меня дел по горло.

– Окей. Серафимов звонил, ты вне зоны был.

– Чего хотел?

– Сказал, что палата готова.

– Отлично.

Кортеж двинулся в сторону аэропорта Шереметьево, быстро покидая пределы города.

Набираю Доронина. Он обещал меня подстраховать.

– Я вылетаю через час.

– Тебя там встретят. Один мой давний друг, он введёт в курс дела.

– Хорошо. Спасибо.

Сбрасываю, с силой сжимая телефон в кулаке.

Всё, что происходило с Герой эти четыре года, свалилось на меня разом. Оглушило.

Теперь я знаю.

Я всё знаю. Абсолютно всё. До каждой мелочи, детали. Я смотрел видео из их квартиры, дома, изъятые оперативниками у этого ублюдка, пока на недвижимость не нашлись те, кому Гришаня задолжал немало бабла. Видел своими глазами, что он с ней делал. Видел его глаза, полные удовольствия, и с таким же удовольствием скормлю их собакам.

Билет с открытой датой на Фиджи, эта скотина хорошо спряталась от федералов и своих палачей, которые, как стервятники, делили его имущество, но от меня не убежишь. Я хотел достать его из-под земли, и мне его достали. Конечно, для этого понадобились миллионы связей и столько же бабла, но это того стоит. Однозначно.

Теперь я знаю всё, но никогда её об этом не спрошу, если она сама не захочет рассказать. Никогда. Я не хочу её боли. Не желаю причинять её ей этими воспоминаниями.

Иногда мне кажется, что я и есть самое настоящее воплощение её страданий. Я знаю причину, знаю цену, отчётливо понимаю, из-за чего она пошла на такой поступок. Знаю и хочу удавиться. Но это слишком для меня просто.

Она умирала на протяжении четырёх лет. Умирала в этом аду, пока я упивался своим горем и тихо её ненавидел. У меня просто нет права, ни на что больше нет права.

Она считает себя в чем-то виноватой. Глупая. В чём её вина? Что я полнейший дебил, не захотевший во всё это вникнуть ещё тогда, хотя бы год назад? Я же знал, что она врёт, но решил, что это мелочь. Что она предательница и мне нет до неё дела.

А теперь мне тошно от самого себя. От того, что видел, своими глазами видел её страдания. Как он её насиловал, бил, пичкал таблетками. Больной ублюдок, напихал камер повсюду. Они же его и свели в могилу.

Может, не увидь я это своими глазами, приговор был бы другим.

Но после этого… после её криков и боли…

Всё, что с ним сделают, не будет самым страшным отмщением.

Страшно то, что я вижу. Вижу то, какой она стала. Чужая, хрупкая, боязливая, погружённая в себя. Она меня словно боится. Впрочем, после всего, что с ней было, это не удивительно.

Я вижу его близко. Он смеётся, харкая кровью. Мне не хочется пачкать руки, я из этого вырос. Я сделаю всё чужими.

Сажусь на стул, разворачивая его спинкой к моему так называемому собеседнику.

– Привет, ты меня ждал?!

– Не думал, что это твои люди, Шелест, но так даже лучше. Так даже интересней. Как моя бывшая жёнушка? Всё ещё скулит по ночам?

Стискиваю зубы.

– Судя по тому, что ты здесь лично, ты знаешь, что я с ней делал. Ты должен был узнать всё позже. Немного позже, найти её в психушке, в таком состоянии, чтобы её уже не вылечили. Жаль, я не успел, хотя я польщён, что ты пришёл сам.

– Сука, – сжимаю кулаки.

– А ведь это ты во всём виноват. Ты. Помнишь, тогда, в Питере в ангаре? Я никогда не забуду этот чёртов мешок на своей голове, я же тебя запомнил. Месть подают холодной. Я уяснил это с детства. И подкрепил позже, когда помог своему отцу отойти от дел, потому что он всю жизнь говорил мне, что я никто, и эту суку мне навязал тоже он. Не будь её, всё было бы иначе. Она всё всем портит. Тварь. Она была мне не нужна, но она меня послала. Меня! Мне её подарили, она была моей. А ты её забрал. Но я умею возвращать свои вещи.

Прикрываю глаза, медленно выдыхая. Убить его раньше времени будет ошибкой. Большой ошибкой.

– А ребёнок?

Меня перетряхивает, но я задаю вопрос. Даже не вопрос, эта тварь сейчас в таком состоянии, что сам всё выдаст, нужно лишь направить.

– Я так хотел дочь. Хотел дочь от любимой женщины, и я даже поверил, что люблю ее. Герду. Но это обман, её невозможно любить, она неправильная, она убивает всё вокруг себя. Убивает. И девочка, она будет такой же. А моя дочь не может быть такой. Не может. И тогда я подумал, что, возможно, она не моя. Я так долго об этом думал, а потом начал замечать, что она на меня вовсе не похожа. Совсем. Она не мой ребёнок.

– И поэтому ты запихал девочку в «пансионат», избавиться хотел?

– А зачем мне чужой ребёнок? Тебе бы был нужен? Вряд ли. Кому нужно чужое отребье?!

– Интересная позиция. Значит, дочь не твоя? Экспертиза?

– Мне незачем делать экспертизу, я и так всё видел. Она её нагуляла. Герда – шлюха по своей сути. Когда я это понял, то мне захотелось свернуть ей шею, а потом я вдруг снова вспомнил о тебе. Моя месть была так ничтожна. И я захотел всё открыть, лично, тебе. Но всё пошло не по плану. Ты должен был быть на моём месте сейчас. Ты.

Аут. Просто аут и непонимание происходящего. Он вообще живой? Человек? Мудозвон, сука!

Больше я слушать это не намерен. Тяжело сохранять холодную голову. Очень тяжело. Но помучаюсь я позже. Сейчас нужно собрать всё воедино и дать распоряжения насчёт этого ублюдка.

К вечеру я с десяти метров наблюдал за тем, как его не стало.

По возвращении в Москву решаю ещё несколько поставленных перед командой задач и наконец еду к ней.

Я очень ждал этого момента, но должен был быть уверен, что со всем разобрался.

Прошу сделать мой визит в больничку менее освещаемым. А лучше, чтоб об этом никто не знал.

Захожу в палату тихо. Честно, не знаю, что говорить. Совсем.

Герда в таком же замешательстве. Сидит, смотрит. Но когда её губ касается улыбка, словно камень с души сваливается.

Ей уже сказали, что она может собираться и её отпускают на пару недель.

Она беспокойно оглядывается, не понимает, что происходит. Но я пока не готов что-то объяснять. Я просто хочу её отсюда забрать.

Пока она переодевается, смотрю на её голую спину, вдоль которой чётко виден позвоночник. Тонкая кожа совсем не скрывает выступающие кости. Она похожа на смерть. Бледная, худая… меня коробит от её вида. От того, во что её превратили. И ведь во всём этом немалая заслуга моя. Я тоже приложил к этому руку.

Хочу забрать её отсюда. Просто не могу видеть её здесь. Я до сих пор не верю и не осознаю, что она болеет. Поэтому тащу в квартиру, которую снял.

Умка выглядит растерянной. Мы до последнего не говорили о возможности побыть дома, потому что не хотели обнадёживать зря. В её случае всё может меняться слишком скоротечно.

Когда Ольга уходит и оставляет нас втроём, вижу в Гериных глазах ещё больше тревоги и стеснения. Она отвыкла от меня, как и я от неё. Мы почти чужие. Но я не хочу об этом думать и верить в это.

Но, наверное, вопрос девочки становится чем-то страшным, тем, что приземляет меня, повторно бьёт рожей об землю. Она так искренне, по-детски наивно спрашивает, болеет ли Герда сейчас, и меня накрывает. Умкин ответ затягивает в пучину боли, и я выхожу из комнаты. Мне нужно отвлечься, немного.

Пока она возится с Теоной, иду в зал. Луплю грушу, чтобы унять свою злость. За что ей всё это? Задаюсь этим вопросом в сотый раз. За что?

Герино присутствие чувствую сразу, как она переступает порог зала.

Становится теплее. Иду к ней, садясь рядом. Я многое хочу сказать, но боюсь, что она не готова, я должен дать ей время, ей нужно привыкнуть. А ещё я должен предложить ей пойти к психологу после всего, что с ней произошло. Это поможет ей справиться с эмоциями, но я боюсь её реакции на это предложение.

Но вопреки всем моим страхам, она начинает говорить со мной первая. Не знаю, что я чувствую, когда она вспоминает прошлое. Мы сидим на полу, и она говорит, говорит. Я отвечаю. Теперь я знаю самую главную нашу ошибку. Мы не слышали и не слушали. Мы просто жили и думали, что всё наладится само собой.

Хочу её поцеловать. Я хочу сделать это на протяжении всего времени, что мы здесь сидим. Хочу её потрогать. Почувствовать, вдохнуть её запах, убедиться, что она настоящая.

Притягиваю к себе, касаясь ладонью щеки. Наш поцелуй слишком нежный, словно мы боимся разрушить то, что сейчас есть между нами. Заваливаюсь на спину, прижимая её к себе так крепко, в страхе, что, если отпущу хоть на минуту, она исчезнет.

Целую настойчиво, просто пожирая её губы. Это сильнее меня. Это желание, это тоска, одолевавшая годы.

Она невероятна, моя Гера.

Спускаюсь ниже, касаясь языком шеи, втягивая кожу, заползая ладонями под её свитер. Касаясь талии, спины, огибая её тело, сжимая грудь.

Герда вздрагивает и слегка отстраняется, но я не позволяю. Она мне нужна. Я с ума по ней схожу. Всегда сходил. И плевать мне, как это выглядит. Абсолютно плевать.

Снимаю этот мешковатый свитер со своей девочки, кружево белого бюстгальтера возбуждает ещё больше. Сжимаю её груди, оттягивая кружевную ткань вниз, обвожу пальцем контур ареолы, припадая губами к сосочку, слыша протяжный, глухой стон. Губы сами расползаются в улыбке где-то на уровне её ключицы. Я хочу её. До ломки, как чёртов нарик.

– Богдан, – упирается ладонями в мои плечи, – не надо.

Смотрю в её бегающие глаза, разжимая пальцы.

– Тебе больно, плохо? – сажусь, фиксируя свои ладони на её плечах.

– Нет, дело не в этом. Просто…

– Что?

– Давай не сейчас. Ладно?

И смотрит с мольбой какой-то. Киваю, отпуская её от себя.

Сижу на полу, наблюдая, как она подбирает свой свитер, быстренько напяливает его на себя и выходит за дверь.

Прижимаюсь затылком к стене, а потом поднимаюсь и иду за ней следом. Ловлю у двери в ванную.

– Прости.

– Всё хорошо, Богдан, правда, я… мне тяжело. Я пока не до конца понимаю, что происходит. Точнее, мне очень страшно. Просто страшно.

Она смотрит на меня своими огромными шоколадными глазами, а мне хочется выругаться. Не могу терпеть этот взгляд. Взгляд благодарности, восторга какого-то. Кем она восхищается, кому благодарна, мне? Мне самому от себя тошно.

Герда быстро выходит за дверь, оставляя меня наедине с самим собой.

Герда

В голове миллионы мыслей. Но настойчивее, омерзительнее всех одна – я испорчу ему жизнь. Это клиника, диагноз, я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Я боюсь. Я боюсь всё испортить. Но я должна с ним поговорить, рассказать как есть. Я должна, как бы страшно мне ни было. Ведь эти страхи лишь в моей голове.

Откровенничать всегда страшно. Я всегда была пугливой лгуньей. Такой, видимо, и осталась. Потому что теперь я ни за что его не отпущу, ни за что не потеряю. Мне плевать, как это выглядит, абсолютно. Он мой. Он всегда был моим. Я справлюсь со всем, иначе зачем тогда я пережила эти четыре года ада? Чтобы сдохнуть от рака? Слишком просто. Так не бывает. Я сильнее, чем кажусь, гораздо сильнее.

Тело до сих пор трепещет и скулит от его прикосновений. Они были настоящие. Жадные. Я, кажется, напрочь потеряла от них голову, но побоялась переступить черту, лишь потому что не знаю одного – уместен ли секс в моём случае. Это глупо, но мне нужно обсудить это с врачом. А ещё я выгляжу просто ужасно. Кожа да кости. И волосы, касаюсь ладонью головы. В глазах встают слёзы. Останавливаюсь у двери в ванную. Богдан почти сразу оказывается рядом. Пошёл за мной следом.

Чувствую его ладони, которые тянут меня на себя за плечи. Он тащит меня в комнату. Хочется забраться под плед и не показываться до самого утра. Но я говорю. Мне сложно. Тяжело, но я должна это сказать.

– Богдан, ты чувствуешь свою вину?

Шелест замирает.

– Я вижу, что ты её чувствуешь.

Я заметила это ещё тогда, когда он пришёл в первый раз. А теперь, когда я знаю, что он знает обо всём… это же Богдан.

– Ты же в курсе того, что происходило эти годы, ты подтвердил это своим вопросом в зале.

Он сжимает кулаки, но продолжает молчать.

– Твоей вины нет. И не думай, что ты чем-то мне обязан. Это не так, Богдан.

– Всё сказала?

– Нет. Но ты злишься, и я не хочу продолжать.

– Гера!

– Богдан, ты самый замечательный. Ты лучшее, что было в моей жизни, ты всегда мне помогал, мы наломали так много дров, но прошлое в прошлом. Нужно забыть, оставить всё это там.

Он поднимается с кровати и, убрав руки в карманы шорт, встает у окна.

– Богдан, господи, – издаю смешок. – У меня крыша последний год ехала. Он мне такие вещи говорил, обвинял, внушал… а я верила. Сейчас, конечно, анализирую, начинаю осознавать, что это всё под его давлением, но… нормальный человек будет терпеть то, что терпела я? Нормальный человек будет искать выход, просить, нет, кричать о помощи! А я… я просто со всем смирилась. И это не нормально. Я так больше не хочу. Не хочу думать об этом, вспоминать. Я хочу новую другую жизнь, без этой грязи.

– У тебя не было выбора. Ты была уверена, что его нет, – он говорит отрывисто. Повышая голос.

– А если был? Если бы я всё рассказала тебе тогда, с самого начала, когда он меня изнасиловал? В ту ночь, – губы дрожат, – если бы я всё всем рассказала!

– Больше нет смысла об этом говорить, за всё, что он сделал, он расплатился.

С этой фразой он вылетает из комнаты. Я слышу, как он сбегает по лестнице, как хлопает дверь где-то внизу. Вряд ли это входная, в какой-то из комнат.

Прошлое не изменить, как бы этого ни хотелось. Надо жить дальше. Мне нужно думать о себе, о Тее. Нужно вылечиться.

Я намеренно разгоняю все мысли по поводу его последней фразы. Я понимаю, что он что-то сделал с Гришей, но не чувствую от этого радости, облегчения. Ничего не чувствую. Мне всё равно.

Поднимаюсь с кровати и иду туда, к нему. Шелест курит на балконе, стоит мне зайти, он выбрасывает сигарету в окно.

– Спасибо, что ты помогаешь нам, – сжимаю его ладонь. – Мне. Я так счастлива, что ты рядом. Ты невероятный. Не вини себя ни в чём. Не надо. Всё очень сложно, я знаю…

– Я тебя люблю.

Он говорит это обыденным тоном. Просто. Без пафоса. В тишину ночи. Просто говорит о том, что любит. Наверное, это ранит ещё глубже, рвёт сердце в клочья. Я ему нужна. Он меня любит. И это по-настоящему, всё реально.

– Богдан, – шёпотом, – у меня лейкоз, у меня ребёнок от другого, ты понимаешь, на что ты себя подписываешь?

– Мне всё равно. Абсолютно. Я тебя люблю. Ты мне нужна.

– А как же твоя свадьба?

Это не ирония, нет. Я спрашиваю искренне. Мне жаль ту девочку, хоть я её и не знаю. Влюбиться в Шелеста – это что-то сумасшедшее. То, что уже не отпустит.

– Герда, это не то, о чём тебе стоит переживать. Свадьбы не будет, я всё отменил.

– И кто из нас ещё ненормальный? – усмехаюсь. – Кажется, точно не я.

– Иди спать. Тебе нужно отдохнуть, был тяжёлый день.

– Да, ты прав.

Поднимаюсь в комнату, где спит Тею, и ложусь рядом с ней. В голове миллион мыслей. Я до сих пор не верю, что это происходит по-настоящему. Всё это. Только вот, вопреки своим сомнениям, засыпаю я с улыбкой на губах.

Утром Теона нагло будит меня, тыкая в лицо игрушками.

– Мама, играть надо!

Приоткрываю глаз, переворачиваясь на бок. Тея сидит рядом, точнее ползает туда-сюда. Ей абсолютно всё равно, что ей скажут, что поругают. Это совсем не усмирит её активности.

– Тея…

– Про-сы-па-ся. Иглать надо.

Рядом кто-то шевелится, я вздрагиваю, а Шелест перекатывается на спину. Когда он успел здесь лечь? Я настолько крепко спала, что даже не почувствовала его присутствия. Боже!

– Теюха, дай маме поспать.

Но моя дочь не была бы собой. Как только она понимает, что терроризировать меня бесполезно, она закарабкивается на Шелеста.

– Иглать. Ты обещал соблать замок.

Богдан зевает, переводя взгляд на часы. Семь утра.

– Сначала кашу съешь, потом замок соберём.

– Ни-ха-чу.

– А надо, да, мать?

Киваю, смотря на всё это огромными, ошарашенными глазами.

– Мы на кухню, ты тоже подтягивайся, – целует меня в нос и, забрав Тею, выходит из комнаты.

Трогаю свой затылок, а потом накрываюсь одеялом с головой, растягивая губы в глуповато-счастливой улыбке. Присоединяюсь к ним минут через двадцать. На кухне творится бардак, на столе куча кексов, на плите сваренная, но не тронутая каша, на полу миллион деталей от лего. Богдан бодрый, весёлый, сидит рядом с Теей, помогая ей собрать фигурку из пластиковых запчастей, и по нему совсем не скажешь, что его нагло разбудили и заставили идти собирать какой-то замок.

– Доброе утро, – присаживаюсь на корточки рядом с ними.

– Выспалась?

– Да. А как ты…? – оборачиваюсь назад на долю секунды и, вернув взгляд к Шелесту, прищуриваюсь.

– Кровать жёсткая. У тебя лучше, – он говорит с серьёзным лицом, но мне кажется, ещё немного, и он засмеётся.

– Понятно, – кладу ладони на колени, растирая те нервными движениями рук. – Вы уже позавтракали кексами?!

– Парочку штук захомячили, да, Тейка?

Малышка кивает, а потом тычет в лицо Шелесту собранной фигуркой.

– Башня!

– Красивая, – поднимается с пола.

Делаю то же самое.

– Завтракать будешь? Не кексами, я что-нибудь приготовлю.

– Не, у меня встреча, там поем. Она, кстати, вовремя разбудила, иначе я б вообще не вспомнил, что надо съездить.

– Удачи.

– Не скучайте. Если что, сразу звони, я занят, но не сильно.

Киваю, сжимая в руках Теину куклу.

– Всё, я ушёл, – срывает с губ короткий поцелуй и исчезает за дверью.

Я, как дура, смотрю на закрытую дверь и улыбаюсь.

– Мама!

Вздрагиваю и иду на кухню.

– Ты чего кричишь?

– Мультик включи.

– Сначала каша.

Тея недовольно морщит нос. Я же достаю из холодильника овощи и режу себе салат, кашу подогреваю в микроволновке, накладывая в тарелочку, и ставлю на стол перед дочерью.

– А Богдан ушёл?

– Да.

– И больше не плидёт?

– Придёт. Вечером.

– Это холошо. Он мой длуг.

– Богдан?

– Да.

Она продолжает жевать, а я прячу улыбку за стаканом воды.