Глава 27

Эскорт воинов Колдора сопровождает нас от самой границы. Нас окружают со всех сторон черные джипы, а Пириан лениво смотрит вперед, ведя машину. Только его пальцы, отдающие темп по рулю, выдают волнение.

Желтое солнце Аркануума, такое же, как и земное, слепит меня. Я словно выбралась из подземелья, и сейчас мне больно смотреть на этот свет. Улицы, покрытые желтым песком с невысокими бетонными домами, напоминают какую-то плохо застроенную пустыню.

Их солнце подарило вечную тьму Острогу, а земли Колдора выжгло своим непрерывным светом. Те редкие деревья и растения, что я вижу из окна, больше напоминают колючки, чем зелень.

— Все еще думаешь, что это хорошая идея? — усмехается Пириан, когда мы подъезжаем к античному белому зданию с высокими резными колоннами, возвышающемуся сводами над всеми остальными постройками.

— Я думаю, что это единственный выход, — хмуро отзываюсь я, распахивая дверцу автомобиля.

На меня тут же направляют не меньше двадцати автоматов, а в руках толпящихся людей я вижу направленные камеры смартфонов.

Я уже забыла, что существует эта цифровая реальность. Сначала даже в ступор попадаю, не понимая, как связь тут может действовать вообще.

— Опустить оружие! — еще не подняв глаз, я узнаю этот голос.

Константин, сбегающий быстрым шагом по гладким ступеням, смотрит на меня хмуро, и я удивляюсь тому, какие чувства он во мне вызывает.

Прежде, его щепетильность в выборе одежды мне нравилась, а теперь синий костюм с иголочки и белая рубашка вызывает только усмешку. Зачесанные гелем волосы больше не кажутся аккуратными, теперь это жирные патлы, вызывающие брезгливость. Воспоминания о том, как он целовал меня, заставляют скривиться.

Аркануум переродил меня на столько, что я одергиваю плечо, когда Константин тянет к нему руку. Его непривычно-холодные пальцы все-таки вцепляются в мой локоть, чтобы не вызвать конфуз перед камерами.

— Слава богу! — громко произносит он, чтобы зеваки успели запечатлеть его скорбь. — Она вернулась ко мне!

— «Она» хочет, чтобы ее немедленно отпустили, — с угрозой в голосе шепчу я. — Иначе я тут такое устрою, что век не отмоешься от судебных тяжб.

Константин разжимает объятия и смотрит на меня с усмешкой, но без удивления. От этого я вся наполняюсь недобрыми предчувствиями.

— Входи внутрь, Диана, — лилейным тоном произносит он, насмешливо мне кланяясь. — Твой друг, — он оборачивается к Пириану, который сидит в машине, напряженно глядя на меня через стекло, — может уехать. Я отпущу его, но только один раз. Если попробует последовать за тобой, то отправится следом за своим предводителем.

От его усмешки я едва ли не влепляю ему звонкую пощечину. Физическая потребность во мне приказывает оставить красный след оплеухи на самодовольной роже, но я сдерживаюсь, глубоко вдыхая.

Киваю Пириану, и тот неуверенно отвечает мне.

Таков и был наш план. Он должен был провести меня через границу. В логове врага, здесь, в солнечном Колдоре, он никак не сможет помочь. Теперь все зависит только от меня.

Меня всю колотит от адреналина, но я приказываю себе успокоиться мыслью, что он где-то здесь.

Константин идет по левую руку от меня, а сзади два его охранника в военной форме.

Своды дома просто пугающе-огромные, со стеклянными витражами, пропускающими солнечный свет. Каждый наш шаг разносится эхом по этим сводам, а вокруг стоит такая кристальная чистота, что я невольно задумываюсь о том, сколько же людей нужно для поддержания всего этого.

— Это дворец Колдора, — самодовольно произносит Константин, — его возвел мой отец. Здесь залы для заседаний совета, зал суда, комнаты для приемов, сады, бессчётное количество комнат для прислуги, и разумеется, покои премьер-министра… Всего и не перечислишь.

— Твой отец знал, куда направить налоги.

— Помнится, когда-то ты мечтала увидеть мой дом, — зло отвечает он.

— Это было давно, — равнодушно отзываюсь я, оглядывая позолоченные люстры.

— Твои чувства ко мне переменились, Диана? — спрашивает Константин, когда мы заходим в особенно огромный зал.

— У меня никогда не было к тебе чувств, — спокойно отзываюсь я, смотря на него прямо в упор. — Я просто не понимала тогда…

Я осекаюсь, слыша легкие шаги, приближающиеся к нам.

По тому, как замирает сердце, я понимаю, что чутье не может подвести меня.

Напрочь забывая о Константине, я оглядываюсь, и слезы набегают на глаза.

К нам медленно, словно не веря собственным глазам, идет Тесс. Она одета в легкое летнее платье с открытыми плечами, а ежик на голове теперь выкрашен в белый цвет.

— Боже… — шепчу я, прижимая руки ко рту. — Ты жива! Тесс, я думала он держит тебя в плену!

— В плену? — ее голос звучит удивленно, и только, когда она подходит еще ближе, я понимаю, что меня так насторожило в ее фигуре с самого первого момента.

На лице Тесс я читаю неприкрытую злость. Не понимаю в чем дело, застывая на месте и тупо смотря перед собой, пока она подходит ко мне не спеша, оглядывая, словно зверя в зоопарке. Пытаюсь обнять, но она отшатывается. Сводит темные брови на переносице, и чуть морщит носик, произнося:

— Зачем ты вернулась, Диана?

***

О чем он думал?

Жалкий идиот.

Рассчитывал, что проклятым доступно прощение?

О, нет…

Несчастный кретин. Чего он ждал? Что сможет заменить ей Константина? Думал о чем? Что она сможет полюбить его?

И сам усмехнулся от своих жалких потуг стать нормальным.

О, нет, для таких как он не бывает хэппи эндов. Для таких как он припасено местечко в аду в первых рядах. Это все, на что приходится рассчитывать.

Даже после смерти он не надеялся увидеть Диану. Их пути разойдутся. Он поступит прямым рейсом в ад, а она… Что ж, если и есть спасение господне, то ей-то оно точно доступно. И если бы он умел молиться, то попросил бы для нее долбаной вечности в райском саду. Взял бы все ее грехи на себя. Какая разница, сколько гореть? Что такое вечность он знал не понаслышке.

Так пусть Диана будет счастлива. Его смерть — это единственный выход для ее освобождения. Он, мать твою, не принц, чтобы отпускать благородно. Не в его правилах. Если не сдохнет, то и не отпустит никогда. А значит, Диане даже на руку то, что он сгинет. Только смерть могла остановить его от того, чтобы разжать свои лапы и выпустить ее на волю. Что ж… Теперь, когда он сидел в прогнившей камере, судьба показала ему, какой именно у нее план на него.

— Попался, ублюдок? — мерзкая жирная рожа охранника протискискивается сквозь решетку. — Теперь-то уж не сбежишь, — ухмыляется, а Мулцибер только голову на бок склоняет, прищуривая глаза. — Чего молчишь? Поди не так теперь весело тебе, да? — и разражается мерзким ржачем.

— А ты войди и повтори это, милый, — произносит спокойно, чуть усмехаясь.

— И зачем это мне? — ржет охранник. — Я лучше посмотрю, как ты сдохнешь тут.

Мулцибер вскакивает и оказывается у решетки так быстро, что охранник приходит в себя, только когда его хватают за грудь, сильно вдавливая в металл, едва ли не ломая грудную клетку.

— От-отпусти! — хрипит, чувствуя, как трещат кости. А демон ведь держит его только одной рукой, сияя своими неоново-зелёными глазами. — От-отпусти… Меня!..

— Что, уже не так весело? — тон из шутливого становится металлическим, а в глазах стоит такая жестокость, что охранник чувствует, как одежда становится влажной от ледяного пота.

— Смердишь, как кусок гнилого мяса, — презрительно выплевывает Мулцибер. Резко разжимает руку, и мужчина валится на пол, тут же отползая подальше от камеры, жадно хватая ртом воздух. — Пошел отсюда прочь, — демон кривится, отирая руку об одежду. — Еще раз почую твою вонь, разорву твою жалкую шкуру.

Охранник отползает к стене, в ужасе трогая себя трясущимися руками. Смотрит безумно, не понимая, как это произошло, и действительно боится, что демон вдруг просто пройдет сквозь прутья решетки. Как человек вообще может двигаться с такой скоростью?

— Это понятно? — Мулцибер произносит лилейным тоном, медленно обхватывая решетки сильными пальцами. И охранник впадает в ужас. Кажется, что металл действительно треснет под его руками.

— П-понятно… — хрипит, сам не узнавая свой голос, и испытывая перед Мулцибером едва ли не священный ужас. Он точно демон. Теперь он знал, что слухи не врут. Не может у обычного человека быть такой реакции и такой физической силы. Сам дьявол стоял перед ним, заглядывая в душу.

— Вот и славно, — усмехается Архитектор Ада, картинно-медленно отходя обратно вглубь камеры и садясь на пол. И вновь становится неподвижным, прикрывая глаза и погружаясь в свои мысли, вызывающие хмурую складку на лбу.

Ублюдок Дато знал свое дело, и удовлетворенно кивал головой, смотря на графики деятельности его мозга после каждой процедуры.

С каждым днем он проваливался все глубже во мрак. Падал все ниже, не понимая, где реальность, а где вымысел.

Образ Дианы становился все бледнее день ото дня. Мулцибер цеплялся за него, пытаясь сохранить в себе хоть что-то человеческое, но это становилось все труднее с каждой процедурой. Это походило на карабканье по отвесной стене, когда ты впиваешься пальцами в бетон до мяса, но все равно соскальзываешь вниз. Гравитация — сука. И в ее роли выступал яд алияд.

Демон в Мулцибере становился все жестче, а мысли в голове все более кровавыми. Он уже не знал, сможет ли когда-нибудь стать прежним.

Кровь затопляла сознание, наглухо перекрывая свет, когда-то пробившийся сквозь его сознание. Свет, который очернял яд, впрыскивающийся ему под кожу каждый день.