Глава 7. Козёл, баран и верблюд

Декабрь 31 число Ярик гулил, мусоля во рту деревянного коника, которого вырезал и отшлифовал для него Бусел. На тёплых циновках, на лисьем меху малыш мой проводил всё то время, когда не ел и не спал. На топчане оставлять пятимесячного неугомонного княжича было уже нельзя. Батыр, который вовсю бегал по шатру, относился к моему сыну с невероятной нежностью. А маленькая Эра, которая считала себя ответственной за всех детёнышей невзирая на их род и расу, постоянно следила, чтобы братишка не навредил Ярику. Геля присела рядом со мной и с умилением сказала, глядя на детей: – Знаешь, я никогда не представляла себе, какими будут мои малыши. Воспитывала их так, как мама когда-то воспитывала братьев и меня. Теперь вижу, что они замечательные… – Да, милая. А Ярик так любит твоего Батыра! – Что ты хотела обсудить, Руда? Я отмахнулась: – Практические вопросы, Гель, не парься. – Ну давай, говори. Вот тебе чай, слушаю. – Да ну, всё фигня. Слову «фигня» научила Гелю я. Она не понимала, что оно означает, и поначалу пыталась найти замену нормальным русским языком, но не смогла. Поэтому слово прижилось. Но теперь я пришла поговорить совсем не о жизни в наших двух поселениях. Лагерь Лидии, как мы назвали его, отстроили за те дни, пока ещё не повалил снег, от начала и до конца. Землянки, предложенные Буселом, оказались тёплыми и добротными. Люди переселились в них по две-три семьи. Укреплённые брёвнами, досками, подземные домики топились даже не по-чёрному, как знали это делать древние народы, а по-белому, как я научила. Ведь так просто трубу в крышу вынести, а печь утеплить, чтобы она давала жар внутрь, а не через дымоход. Мы дали Лидии одну козу и две овцы. Быстрый, молодой жеребчик покрыл кобылу из лагеря, Чучку. Жеребёнок должен будет родиться к весне. К сожалению, пока у нас не было ни козла, ни барана. И связаться с первой жизнью ещё не удалось. Но я не теряла надежды. Закваска позволила женщинам печь хлеб. Зёрна пшена, овса и ржи оставили до весны, чтобы посадить, только озимые взошли, и теперь у Лидии был хлеб, настоящий хлеб. А ещё одна девушка из поселения, которая славилась выделкой шкур, научила делать меховую и кожаную одежду. Люди лагеря ожили. Мы дали им и витамины – чай из хвои, которым спасался блокадный Ленинград, квашеная зелень, давшая витамин С, из лайфхаков средневековых моряков, масло из льна для нервной системы и общего здоровья… Мы с Гелей наладили и сообщение между двумя населёнными пунктами. До первого снега использовали волокуши, принцип которых изобрели я и Моки. Колёса не смогли сделать кустарным способом, хотя все примерно представляли, как нужно гнуть дерево. Однако волокуша получилась знатной. Мы одели полозья для саней в гусеницы, смонтированные из связанных между собой тонких ровных брёвнышек молодых деревьев. Получилось вполне прилично, по траве такая волокуша могла двигаться с нормальной скоростью при хорошей тяге лошади. А с наступлением зимы стало ещё легче. – Пойдём наружу с детьми, – предложила я Геле. Её глаза вспыхнули ярким светом, осветившим девушку изнутри. Она спросила, затаив дыхание: – Играть в снежки? – Да-а! – рассмеялась я. – В снежки! И строить крепость! – Руда… Ты самый лучший человек на свете! – призналась мне Геля и метнулась к сундуку – грубо сколоченному коробу, в котором хранились вещи. – Дети! Одеваться будем! Пойдём играть в снегу! – Ярик! – позвала я сына. Он повернул ко мне головку, посмотрел широко открытыми глазами и заявил: – Ма-ма-ма! – Да! – умилилась я. – Пойдём играть в снежки! Снаружи всё было белым-бело. Мягкий снег, морозец, ясное небо и блёклое солнце низко над горизонтом. Я запахнула плащ, подбитый белкой, и шагнула на протоптанную дорожку. Сзади заторопилась Геля: – Руда, а где мы построим крепость? – А вон там, за поселением! Держа детей за руки, Геля посмотрела на меня блестящими глазами: – Пошли! – Пошли, – рассмеялась я. Детям было удивительно видеть нас, благородных мамаш, лепивших снежки и пулявшихся ими со смехом. Зато они с удовольствием приняли участие в битве, и не только они! В тишине утра, в ярком снегу, не тронутом следами, пока мы носились, как малолетние дурочки, уворачиваясь от крепких ядрёных снарядов, нельзя было долго сохранить секрет. Но люди никак не могли понять, что мы делаем. Кто-то даже выкрикнул: – Геля с Рудой дерутся! Я подняла голову, поискала выдумщика и нашла. Быстро слепив снежок, запулила его в направлении Свейна, того самого блондина, который перенёс меня через реку в первый день знакомства с людьми поселения, закричала ему: – Защищайся, воин! Снежный ком попал ему прямо в грудь, и Свейн задохнулся, раскинул руки и от неожиданности плюхнулся на жопу в сугроб. Выражение его лица – растерянное до крайности – порадовало меня, и я расхохоталась, вызвав взрыв счастья Ярика. И тут же получила снегом в лицо. Это Генриетта, француженка из пятнадцатого века, которой исполнилось всего семнадцать, принялась швырять его горстями. Отплевавшись, я крикнула: – Генриетта, ты не поняла смысла! Лепи шарик! Через три минуты за шатрами на когда-то нетронутом белом поле завязалась жаркая баталия. Мужчины, бросив работу, включились в ряды воюющих, а мы с Гелей, защищая детей, отступили и принялись совещаться. – По-моему, дело принимает нешуточный размах, – сказала она, отряхивая спину дочки от налипшего снега. – И не говори, – ответила я. – Как мы их утихомирим теперь? – Чаем, конечно, – невозмутимая советская девушка только плечами пожала. – Забава с утра пироги поставила, вот и пирогами тоже. – Геля, а ты помнишь, какое сегодня число? Календарь я вела без пропусков. Надо же как-то ориентироваться во времени. На шкуре лично рисовала чёрточки чернилами из красных ягод, непригодных для еды. Поэтому, какое сегодня число, знала чётко. А Геля с удивлением посмотрела на меня: – Забыла. – Сегодня ж Новый год! Тетёха ты моя! – Точно, – покаялась тетёха. – Я что-то многое стала забывать… – Пора ёлку ставить и подарки паковать, – рассмеявшись, я посмотрела на гору. Улыбка сама сошла с лица. Чёрт бы побрал первую жизнь! Сейчас я могла бы быть дома и выбирать любимому лучший подарок в торговом центре, а вынуждена тут думать, что бы такого сделать из подручных средств. К нам подскочил Моки и затряс покрасневшими руками: – А вы что ж, сдались? – Мы отступили, – с достоинством сказала я. – А вы уже все мокрые и замёрзли. – Зато я надавал по ушам этому проклятому завоевателю! Моки, как молодой петушок, подбоченился и выпятил нижнюю губу с видом победителя. Я хмыкнула: – Странно, думала, вы уже давно примирились. Да и ведь из разных эпох пришли сюда. – Он порабощал мой народ! – Уймись, Моки, – посоветовала ему Геля. – Да, лучше ёлку сруби и притащи в поселение, – деловито добавила я. – Украшать будем. – Ёлка это пережиток капитализма! Геля даже вскинулась, как будто на комсомольском собрании. Я потрясла головой, отгоняя призрак Ленина на флаге и Сталина на портрете, укорила подругу: – Ангелина, ну какой капитализм… Мы с тобой в диких ебенях в окружении людей, большинство из которых про капитализм и коммунизм ни слухом ни духом. Она махнула рукой: – Ай, всё равно. Не надо рубить. Вон ёлка стоит, мы так её украсим… На том и порешили. Покричали мужикам, что миру мир и чай с пирогами, пошли сушиться. Но меня не оставляла мысль о подарках. Ладно, своим как-нибудь что-то найдём, это вопрос смекалки. А вот кто-то нам очень должен большой-большой подарок. И должен давно. Переодевшись и переодев Ярика, я покормила сына и уложила его спать под присмотром Вранки. Потом мы пошли собирать всякие ленточки и нитки, обрывки шкур, деревянные фигнюшки, железные колечки и просто пока не нужную ерунду. Молодёжь с радостью поддержала наш порыв и принялась мастерить украшения из ничего. Я даже порадовалась за поселенцев – какая фантазия у них! Сама решила ничего не придумывать, без меня придумщиков хватило. Я накинула на себя тёплый плащ, подбитый беличьим мехом, и вышла за околицу, за ёлку, за истоптанный в наших баталиях снег. Глядя на небо, улыбнулась. Что же нам ещё предначертано испытать? Не судьбой, нет. Первой жизнью. Что она хочет от всех этих людей? Ещё тогда, в моём мире и в моём времени, когда я задавала ей этот вопрос, она ответила, что мне не объять. Я, конечно, не светоч ума, не супермозг, но не считаю себя дурой. Почему бы просто не сказать зачем собираешь коллекцию людей? Которые, к тому же, должны были умереть? А если я тоже должна была умереть? Разбиться насмерть в этой проклятой электричке? От этой мысли на миг стало жарко. Потом я встряхнула головой, чтобы остановить круговерть воспоминаний, и вгляделась в снежную пустыню, посреди которой высилась гора. И вздрогнула. Две чёрные фигурки – побольше и поменьше – шли оттуда к поселению. Оглянувшись на своих, я подумала: может, позвать мужчин? Мало ли, кто тут может шастать и с какими целями… Но потом поняла, что фигура поменьше – это ребёнок. Ребёнок не угроза. И пошла навстречу, подняв подол платья. Сапоги проваливались в глубокий снег, но, слава богу, были достаточно высокими. Я вспомнила детство, подкидывая снег носками сапог, и порадовалась, что могу ещё чему-то радоваться. Но одинокие фигуры в слепящей белизне тревожили. До того самого момента, когда я увидела цветные юбки и такой же яркий платок, которым была повязана голова большой фигурки. Цыганка! Чтоб её волки съели! Прямо даже захотелось позвать волков из леса – столько добычи! Но промолчала. А то как потом общаться с первой жизнью? Да и не виновато это тело ни в чём, его заставили служить так же, как и нас заставили переместиться сюда. Так что пусть пока живёт, а я узнаю, чего ей опять надо от нас. – Чего пришла? – спросила я первой, как только оказалась в поле слышимости цыганки. За руку она вела маленькую девочку – лет семи-восьми, не больше. Она была закутана в тёплый платок, но мелкое личико её показалось мне слишком худым и серым. Опять жертва голода? Откуда этот ребёнок? – А ты что, не рада меня видеть? – засмеялась цыганка, но глаза её остались холодными. Я помотала головой, отвечая «нет». Цыганка хмыкнула и подтолкнула девочку вперёд: – Вот, заботься о ней. Она важна. – Интересно, чем это? Или мне опять «не объять»? Цыганка откинула голову назад и взглянула на небо. Потом низким голосом ответила: – Ты просто человек, ты не знаешь и не можешь понять. Заботься об этом ребёнке, это ключ. – И какую же дверь она открывает? – не могла не съязвить я. Ответом мне был вздох: – Я же сказала, что тебе не объять. Всё, я ухожу. Я растерянно перевела взгляд с цыганки на девочку. Она смотрела чёрными, как блестящие гагаты, глазами так серьёзно, что мне стало не по себе. Дети со взрослым взглядом – это ужасно… Что же мне с ней делать? С ключиком этим… – Стой! – крикнула я цыганке. – Эй, стой! Ты нам должна подарок на праздник! – Какой ещё подарок? – обернулась она с удивлением. – У нас Новый год, так что уж будь любезна, подари нам то, что необходимо! – Что же вам нужно? У вас всё есть. – Нам нужны самцы для скотины! Цыганка наморщила лоб и переспросила: – Самцы? – Да, знаешь, бывают животные мальчики, а бывают девочки, – съязвила я снова. – И, чтобы дать потомство, нужны мальчики и девочки. – А зачем вам потомство? Я закатила глаза. Нет, серьёзно? – А что мы будем делать, когда сдохнут все козы и овцы? Они живут недолго, между прочим! – В чём-то ты права, наверное, – задумчиво сказала цыганка. – Об этом я не подумала. Хорошо! Тебе будут самцы. – Сегодня же! – потребовала я, осмелев от радости. – Завтра, – фыркнула она. – Всё завтра. Заботься о ребёнке. И она ушла прочь по своим следам. А я опустила взгляд на девочку, которая всё так же неотрывно смотрела на меня, взяла её за руку и спросила: – Ну, пошли, что ли? – Пошли, – сказала она тихонько. – Как тебя звать-величать? – Наталья. – Наташка, значит, – усмехнулась я. Она вздёрнула подбородок и ответила строго: – Нет! Наталья. – О как… Ну ладно, хорошо. А меня зовут Руда. Ты пока будешь жить у меня, договорились? – Ты будешь моей служанкой? – спросила она бесхитростно. Так, понятно. Девочка не простая, а золотая. Ещё одна княжна или царевна. Кто там у нас из царевен помер в детском возрасте? Гугл бы, да нет его. Ну, будем считать, что царевна, мало ли их было на Руси? Я крепче сжала в руке ладошку Натальи и ответила ей так же просто: – Нет, не буду. У нас нет служанок, мы всё делаем сами. – Как это – нет служанок? Так не бывает! – А вот бывает, представь себе, – усмехнулась я. – Ты быстро привыкнешь, не волнуйся. Она только головой покрутила, глядя на ёлку, которая уже украсилась лентами и побрякушками, указала второй рукой на шатры: – Это солдатский лагерь? – Нет, мы там живём. – А почему нет домов? – Дома построим, когда придёт весна. И когда сможем их простроить, подумала со вздохом. Выжить бы кое-как… А пока только шатры и землянки. – Ладно, – милостиво протянула Наталья. – Я согласна пока пожить и в шатре. Это даже интересно! Батюшка никогда не позволил бы жить в таком месте. Когда мы вошли в шатёр, девочка оглядела его, морща носик. Я только хмыкнула. Ничего, привыкнет. Эх, жаль, гугла нет под рукой, я бы почитала, которая это Наталья… Но делать нечего, надо жить, с чем дали и с кем позволили. Я подкинула несколько полешек в печь и закрыла заслонку. Вранка пробурчала недовольно: – Разбудишь Ярослава. – Не ной, дорогая, – весело ответила я. – У нас новенькая, смотри. Древнерусская девица поднялась с топчана и, прищурившись, обошла Наталью кругом. Девочка следила за ней исподлобья, потом, словно собравшись с силами, поставила ручки как балерина в первой позиции, вскинула голову, задрав круглый подбородок, и глянула на Вранку так, что даже мне стало не по себе. Я сказала спокойно: – Вранка, это Наталья. Наталья, это Вранка, она сестра моего мужа. – Это она служанка? – спросила Наталья. Я закатила глаза. Да как же объяснить ей? – Вранка, солнце, сходи за снегом, пожалуйста, – попросила я девушку, сунув большой чугун в руки. Та фыркнула, но послушно вышла за снегом. А я присела перед Натальей и сказала строго: – Я ведь сказала тебе, что служанок здесь нет? Ты запомнила это? – Так не бывает. Есть господа, а есть слуги, – ответила девочка. – Я госпожа. – А где ты жила? – Во дворце. – Как звали твоих родителей? – Матушку мою зовут Екатерина, Императрица Всероссийская. А батюшку Пётр… – Пётр… – повторила я. – Пётр… Первый? – Да, Император Всероссийский! Не удержавшись на ногах, я села на циновку жопой. Мать моя женщина… Цесаревна! Дочь Петра Первого… Вот уж нам свезло. С ума сойти! Наталья топнула ножкой и добавила: – Теперь ясно, что мне нужна служанка? – Да уж, теперь мне с тобой всё ясно… – пробормотала я. Вранка вошла, таща чугун со снегом. Я встала, приняла посудину и поставила её на печь. Обернувшись, сказала Наталье: – Разоблачайся, что ли, сейчас мыться будем. – Ты меня должна разоблачить! – твёрдо ответила эта несгибаемая мисс. А я ответила, подпустив ехидства в голос: – Ежели не разоблачишься, я на тебя всю воду прямо так и вылью! Она вытаращила на меня большие чёрные глаза, и в них заплескался ужас. Поверила ведь! Но, чтобы закрепить успех, я добавила: – Понятно?! Наталья закивала меленько и принялась разматывать платок на голове. Отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, я подвинула чугун подальше на печь. Конечно, пугать детей нехорошо, но я в душе не чаяла, как по-другому обращаться с маленькой цесаревной. Да и не цесаревна она уже. В её бывшей империи теперь наступила демократия. Хорошо так наступила, двумя ногами… Вранка тронула меня за плечо: – Руда, могу ль пойти… ну… прогуляться? – Иди, – легко согласилась я, а потом спохватилась: – Куда? – Да по поселенью, – как-то слишком быстро ответила девушка. Подозрительно! Я оглянулась на Наталью и спросила: – Вранка, ты же мне врать не будешь? – Не-е-е! – Куда идёшь? Она наклонила голову низко, но я всё равно заметила румянец, заливший её округлившиеся щёчки. Выросла девица… И лет ей не двенадцать, как я подумала было при первой встрече, а больше. Точно больше пятнадцати. Время первой любви. Это точно и ясно, но вот кто объект её любви? – Так звали… – пробормотала она. – Погулять. – Милая моя, не буду тебя запирать, отговаривать не буду. Я взяла её за плечи и заставила поднять голову, посмотреть в глаза. Когда Вранка виновато уставилась на меня, продолжила: – Просто скажи мне, кто это. – Моки, – прошептала она. Моки? Смешливый индеец, чьё имя означает «олень»? Я отпустила Вранку и кивнула: – Ладно. Она не поверила, переспросила: – Ладно? Значит, могу я с ним… гулять? – Гулять – да. А вот спать с ним ещё рано. Вранка снова вспыхнула жарким огнём, промолчала. Я наморщила лоб и спросила подозрительно: – Так, вы с ним что – уже? – Что уже? – Ну… что-нибудь вы с ним делали уже? – с жирным намёком уточнила. Вранка кивнула покаянно. Я шумно выдохнула: – Что именно? – Целовались… Боже, какое счастье! Я даже перекрестилась, истово, как никогда не крестилась даже в церкви в своей прошлой жизни. Спасибо, господи, что уберёг! Несовершеннолетняя, не сформировавшаяся до конца девчонка… С этической стороной дела замнём для ясности, но то, что не забеременела, – это уже победа. – Вранка… – начала было я, но услышала тонкий голосок за спиной: – Я уже разоблачилась. Когда мыться-то будем? Оглянувшись, я увидела Наталью в длинной тонкой рубашке до колен. Махнула рукой на Вранку: – Объясню тебе попозже, от чего бывают дети, а пока иди гуляй и целуйся на здоровье, но не больше, поняла? Она подобрала подол платья и сбрызнула из шатра со скоростью ветра, а на мордашке её светилась довольная улыбка. А я попробовала пальцем воду. Она была прилично тёплой. Поманила Наталью: – Давай вот сюда, за шторку заходи. Она покорно приплелась за шторку, а я взялась за её рубашку: – Сейчас помоемся, будешь чистенькой и красивенькой. – Так мой, – она придержала бока рубашки. – Нельзя обнажаться! – Фу ты ну ты! Это перед посторонними нельзя, а я не посторонняя. Давай, не стесняйся. Я плеснула в неё водой из чугуна, и Наталья неожиданно рассмеялась, отмахиваясь. Потом стянула рубашку: – Ладно уж, мой! – А сама? – хитро прищурилась я, протягивая ей смоченную в воде и в отваре мыльнянки холщину. – Или слабо? Может, ты ещё слишком маленькая? – Большая! – возразила Наталья. – Я цесаревна, не кто-нибудь! – Да? Ну проверим. Одна маленькая победа над императорским воспитанием стоит дороже всего золота мира и даже немножечко всех бриллиантов на короне матушки этой большой девочки. А ведь впереди у меня ещё много битв, в которых нужно одержать победу. Но будут ли они, эти победы, такими же лёгкими? Когда Наталья уже блестела чистотой, а волосы её, длинные и чуть вьющиеся на кончиках, пахли травами, которые я заваривала для ополаскивания, я одела девочку в длинное платье Вранки, подвязала его поясом, чтобы не волочилось по земле. И тут же в шатёр вбежал Свейн, возбуждённый, как разбуженный зимой медведь: – Руда, Руда! Там скотина под ёлкой стоит! – Что? – я даже не сразу поняла, о чём он толкует, переспросила: – Какая скотина? Наша? Как выбралась? – Так в том и дело, что не наша! Баран там, козёл пятнистый и уродище это, похожее на твою Асель! Улыбка сама заиграла на губах. Урурушечки! У нас есть самцы для овечек и козочек! И Асели жениха достали! Вот и подарочек на Новый год, счастья привалило!