Глава 19

- Как зовут твоих дочерей, Марьям? – спросила я и когда Зарема перевела, женщина с гордостью ответила, указывая на девушку:

- Это Гюлизар, моя старшая дочь. Это Айшат, за ней Сабият, - кивнула она на двух средних девочек. - И две младшие - Лейла и малышка Эльбика.

Я улыбнулась девочкам и в этот момент заметила отрез ткани с вышивкой, лежащий на сундуке.

Узор был таким сложным и изящным, что я подошла ближе, чтобы рассмотреть эту красоту.

- Зарема, смотри, какое чудо. Спроси, это сделала Марьям?

- Да. Нам с Гилюзар нравится вышивать… Но нитки стоят так дорого… - смущаясь, ответила вдова. – Поэтому мы давно уже не занимаемся рукоделием.

- Скажи ей, что мы принесли продукты, чтобы дети сегодня не легли спать голодными. И если Марьям хочет получить работу, пусть приходит в мой дом. Фёкле нужна помощница, которая будет следить за чистотой и готовить еду. А ещё я хочу, чтобы они с дочерью украшали своей вышивкой мои платья и шали.

Стоило Зареме перевести эти слова, как Марьям бросилась к моим ногам. Прежде чем я успела отстраниться, она схватила мою руку, пытаясь поцеловать и прижать к своему мокрому от слёз лицу.

- Нет-нет, Марьям, встань, прошу тебя! - я потянула её вверх. Мне было нестерпимо неловко от такого проявления покорности. Женщина подняла на меня глаза, а потом обернулась к Зареме и быстро заговорила, то и дело прикладывая руку к сердцу и кланяясь мне.

- Вдова говорит, что ты ангел, пришедший в её дом, бийче, - тихо передавала Зарема её слова. - Она клянётся именем своих детей, что будет преданно служить тебе. Марьям согласна на любую работу и желает, чтобы счастье в твоём доме было таким же бесконечным, как звезды над горами.

- Как сказать, что я благодарю её? – спросила я у своей спутницы.

- Просто приложи руку к сердцу и скажи: «баркалла», - шепнула Зарема. - В это слово здесь вкладывают всю душу.

Я прижала ладонь к груди.

- Баркалла, Марьям.

Женщина снова поклонилась, после чего что-то тихо сказала Гюлизар. Девушка взяла тот самый отрез ткани с вышивкой, который я рассматривала, и протянула мне.

- Она хочет, чтобы ты взяла это сейчас, княгиня, - пояснила Зарема. - Как первое подношение твоему дому.

Я приняла этот дар и снова приложила руку к сердцу.

Когда мы вышли на улицу, за кустами больше никто не прятался. Похоже, женщины помчались разносить новости о необычной гостье.

Мы с Заремой двинулись вглубь аула. Возле одного дома я даже остановилась. Крыша, сооруженная из плотно уложенного дёрна, просела так сильно, что, казалось, ещё один хороший снегопад, и она просто похоронит под собой жильцов. На пороге сидела совсем дряхлая старуха, а у её ног в пыли копошился ребёнок в одной длинной рубашонке: такой застиранной, что первоначальный цвет было уже не угадать. Роскошь моего расшитого золотом платья теперь казалась мне почти преступной. Значит, Марьям была не единственной нуждающейся в ауле. Меня охватила злость.

На обратном пути Зарема вначале долго молчала. Только когда мы отошли от селения и начали подниматься по тропе к крепости, она с одобрением заговорила:

- Ты правильно начала, княгиня. В горах говорят: «Прежде чем строить башню, заложи доброе имя в её фундамент.».

- Чтобы фундамент был крепким, нужно узнать, что здесь вообще происходит, - ответила я и продолжила: - Поговори с Хаджи, как обещала. Узнай, кто главный в ауле.

Можно было бы узнать обо всём завтра у Марьям, но мне хотелось услышать, что скажет мужчина. Зарема кивнула и, прибавив шаг, поравнялась с Хаджи, который шёл чуть впереди. Прикрыв лицо краем платка, она заговорила с ним. Горец отвечал ей, и по выражению его лица я видела, что он раздражён.

Зарема довольно долго шла рядом с ним. Вернулась она ко мне с задумчивым видом.

- Ну? Что он сказал?

- Ох, Хаджи разгневан не на шутку. Здесь заправляет старый наиб Мурзабек. Хаджи назвал его «старым лисом, у которого хвост длиннее совести». Сказал, что Мурзабек совсем обленился: только и знает, что греть кости на солнце да собирать подношения, а до бед простых людей ему дела нет. Он докладывает князю только то, что ему приятно слышать, а про дырявые крыши и голодных детей помалкивает, чтобы не портить себе жизнь. А потом Хаджи сказал: «Князю предстоит узнать о многом, что творится за его спиной. Но это разговоры для воинов и мужчин. Не женского ума это дело!».

- Вот только неизвестно, когда князь здесь появится! - недовольно проворчала я. - Видимо, придётся брать всё в свои руки.

Зарема даже притормозила от неожиданности, округлив глаза.

- Но как?! Чтобы чинить дома, нужны немалые средства. Тебе придется просить у князя доступ к его казне. А у нас женщины не касаются вопросов имущества!

- У меня есть собственные средства: кое-какие деньги и драгоценности, которые я привезла с собой. Но сначала нужно придумать, как поставить на место этого Мурзабека.

Зарема испуганно охнула.

- Ты затеваешь опасную игру, княгиня!

- Никто не собирается объявлять Мурзабеку войну на площади, - тихо засмеялась я. - Мы поступим тоньше. Я объявлю, что хочу познакомиться с «подданными» своего мужа. Начну посещать самые бедные дома с дарами. Старый лис начнёт суетиться и обязательно совершит глупость.

Зарема слушала меня, приоткрыв рот, а потом закивала.

- Мурзабек позеленеет от злости, но не сможет тебе запретить посещать бедных. Ведь милосердие - это долг каждой знатной женщины!

- Вот именно! - я подмигнула ей. - Кто же обвинит княгиню в том, что у неё слишком доброе сердце? А пока наиб будет бегать за мной, пытаясь скрыть следы своего воровства, мы с тобой будем внимательно слушать, что говорят люди. Я хочу посмотреть, как Мурзабек будет извиваться, пытаясь объяснить, куда исчезло благополучие, о котором он так сладко поёт князю.

Когда наша процессия подошла к башне, мои ноги с непривычки гудели от усталости. Поблагодарив Хаджи за сопровождение, мы с Заремой стали подниматься наверх. И тут до нас донёсся громкий голос Фёклы.

- Да пусти ты меня, ирод! Ишь, вцепился, как вошь в кожух. Сказано тебе: отдай руку!

Какие только мысли не пронеслись в моей голове… Я ускорила шаг и, влетев в комнату, замерла на пороге. Моя служанка сидела на полу, упёршись ногами в стену. Её правая рука торчала в узком горлышке пузатого кувшина для воды. Фёкла была красная, как перезревшая свёкла, чепец съехал на левое ухо, а из глаз вот-вот готовы были брызнуть слёзы.

- Господи! Фёкла, ты что делаешь? - выдохнула я, едва сдерживая смех.

- Погибаю, барынечка! Решила я, значит, порядок навести. Посуда-то у них дикая, горлышко узкое, а внутри, поди, пыль вековая! Я туда руку с тряпицей - шасть! Думала, до дна достану, протру по-нашему, по-людски... А он, окаянный, обратно не пущает! Вцепился намертво, ровно капкан!

Служанка дёрнула рукой, и кувшин звякнул о каменный пол, но «пленницу» не отпустил.

- Я уж и молитву читала, и уговаривала, и плевала в него - ни в какую! – продолжала причитать Фёкла. - И пальцы вытянула, и заклинала... Видать, кувшин-то с секретом, не иначе, как горный дух в нём сидит и меня за локоть держит!

Зарема, стоявшая за моей спиной, не выдержала и прыснула в кулак.

- Неси скорее масло, - попросила я её, уже не сдерживая смех. – Будем Фёклу нашу спасать.

* * *

Пока я в горах Кавказа спасала служанку из плена кувшина, в Петербурге разворачивалась не менее захватывающая сцена. Ольга Андреевна пребывала в позе, совершенно неподобающей её высокому статусу. Она стояла на четвереньках посреди спальни, выставив необъятный зад в пышных кринолинах, который в этом положении напоминал огромный взбитый торт. Пыхтя и отдуваясь, она пыталась что-то вытащить из-под пола.

- Ну, наконец-то! - победно вскрикнула женщина и с трудом выпрямилась.

В руках Ольга держала увесистый свёрток, обёрнутый в старый, поеденный мышами платок. Она уселась прямо на пол и, развернув его, открыла крышку деревянного ларца, который был до краев набит золотыми империалами.

- Умница, Александра! - довольно прошептала Ольга, ласково перебирая монеты. - Послушала всё-таки сестру! Какое подспорье собрала! Граф-то покойный - лопух лопухом! А нам - счастье!

Но тут же в её глазах появилось беспокойство.

- Только теперь нужно придумать, как это добро через полстраны на Кавказ дотащить!

Ольга Андреевна поднялась с пола, водрузила ларец на кровать. А потом упёрла руки в бока и принялась мерить шагами комнату.

- В шляпную коробку? Глупости…

Она подошла к зеркалу и погладила живот.

- Сшить напузник? Буду как женщина на сносях… Нет…

Сестра графини тяжело вздохнула. «Ребёнок» будет весить добрых десять килограммов и постоянно звенеть на ухабах. А если зашить золото в подушку-валик? Объявить всем, что у неё страшное воспаление седалищного нерва, и сидеть она может только на этой специальной жёсткой подушке.

- Вот так и поедем. Я - на капитале, а капитал - подо мной! – Ольга довольно потёрла пухлые ручки и мечтательно подняла глаза к потолку, где на лепнине резвились толстопопые амуры. - А и вправду, куда я без Сашеньки? Там она теперь княгиня! Небось, дикий муж-то её в шелка одевает, коврами путь выстилает, а служанки опахалами мух отгоняют… И мне, Ольге Андреевне, почёт будет небывалый! Близкая родственница самой княгини! Буду сидеть на веранде, чай из самовара попивать. Да смотреть, как джигиты передо мной на конях гарцуют. А главное-то! Главное! На Кавказе-то нынче все наши! Весь свет на воды потянулся. Говорят, и Мишель Лермонтов там отирается... Поэт, дуэлянт, душка! Увижу его, присяду в реверансе и скажу: «Михаил Юрьевич, читала-с, восхищалась, плакала-с!».

Она сделала несколько величественных шагов по комнате и рухнула на кровать, обнимая ларец.