Глава 20

Едва солнце успело подняться над горным хребтом, как у ворот башни показались две женские фигуры. Марьям и Гюлизар пришли на работу, которую я им пообещала.

Зарема проводила вдову с дочерью в женскую половину. Где объяснила, что будет входить в их обязанности. Гюлизар должна была следить за чистотой моих покоев, а Марьям готовить еду.

Я встретила женщин улыбкой и произнесла фразу, которую вчера до позднего вечера учила с Заремой:

- Марша догIийла шу!

Мой акцент был чудовищным, но слова приветствия на их родном языке прозвучали искренне. Марьям с дочерью радостно закивали в ответ, прикладывая руки к груди. Одно короткое «добро пожаловать», сказанное на языке их предков, стало невидимой нитью доверия между нами.

Девушка тут же взялась за дело: она вымыла полы, натёрла их воском, а потом взялась выбивать ковёр на каменной площадке. Тем временем Марьям заняла своё место у очага и принялась вымешивать тесто для лепёшек. Фёкла, подперев щеку кулаком, с нескрываемым любопытством наблюдала за тем, как она ловко управляется с незнакомыми ей приправами.

- Ишь ты, милая, чего сыплешь-то? У нас-то всё больше укропчик да петрушка… Ну, глядишь, и я у тебя чему поучусь.

Я же обратилась к Зареме, которая проверяла запасы воды в большой бочке у очага:

- Сходи к Хаджи. Передай, что я снова иду в аул. Пусть выделит мне сопровождение.

Вдова ушла, а когда вернулась, раздражённо сказала:

- Хаджи недоволен, госпожа. Говорит, что негоже княгине так часто топтать пыль аула. Мол, не женское это дело — ходить по саклям и смущать правоверных своим видом.

Я упрямо сдвинула брови и решительно направилась к выходу:

- Пойдём.

Когда мы спустились во внутренний двор, Хаджи стоял к нам спиной, сосредоточенно проверяя подпругу своего коня. Услышав наши шаги, мужчина обернулся и поклонился, отводя глаза.

- Зарема, скажи Хаджи, что мы идём в аул. С ним или без него.

Вдова бросила на меня испуганный взгляд, но перевела. У горца заходили желваки под кожей, а брови сошлись на переносице. Он молчал несколько долгих секунд, глядя куда-то в сторону гор, а затем резко обернулся к группе горцев, сидящих на бревнах неподалеку, и что-то коротко приказал. Мужчины начали собираться.

Хаджи снова посмотрел на Зарему и что-то проворчал себе в бороду.

- Он говорит, что Измаил-бею не понравится такое поведение. Бийче должна сидеть выше облаков, а не считать камни в чужих заборах.

- То, что нравится или не нравится князю — это проблемы самого князя, - проворчала я. – Меня ведь не в тюрьму привезли.

Как только мы вышли за ворота башни, охрана во главе с хмурым Хаджи окружила нас плотным кольцом. Спуск по каменистой тропинке уже не казался мне таким трудным. Небо было таким пронзительно-синим и чистым, что казалось, будто его только что вымыли ледяной родниковой водой. Было в этом утре что-то первозданное и величественное, отчего в груди не хватало воздуха. Я наслаждалась природой, отогнав все мрачные мысли.

Вскоре показались первые постройки аула. И, остановившись, я попросила у своей спутницы:

- Зарема, пусть Хаджи сходит к Мурзабеку. Передай: княгиня желает лично осмотреть аул и познакомиться с его жительницами.

Вдова заговорила с воином. Моя просьба заставила горца прикрыть глаза, словно моля небеса о терпении. А потом он махнул рукой и быстро пошёл вперёд.

- Что он сказал? - спросила я, провожая Хаджи взглядом.

Зарема прикрыла рот ладошкой и тихо засмеялась.

- Ох, княгиня... Он сказал: «Легче удержать в руках разъяренную рысь за хвост, чем одну женщину, которой что-то пришло в голову!

Я не сдержалась и тоже улыбнулась. Суровый воин начинал мне нравиться. По крайней мере, он был честен в своём возмущении.

Улицы аула уже наполнились звуками и запахами будничных хлопот. Из дворов доносилось блеяние овец, которых пастухи выгоняли на верхние пастбища, а в воздухе висело стойкое амбрэ кизячного дыма. Кое-где у плетней, что-то неспешно обсуждая, сидели мужчины, а женщины таскали тяжёлые кувшины от ближайшего ручья.

Мы проходили мимо добротных домов из тёсаного камня, с крепкими воротами и ухоженными двориками, где за заборами виднелись сытые лошади. Но контраст был разительным: прямо напротив богатой сакли могла стоять полуразвалившаяся хижина, чьи стены были из обмазанного глиной плетня.

Вскоре в конце улицы показался Хаджи. Рядом с ним, заложив руки за спину, шёл кряжистый широкоплечий мужчина лет пятидесяти с лишним. Его лицо, потемневшее от солнца, изрезанное глубокими морщинами, было хмурым и суровым. Густые брови сошлись на переносице, скрывая недобрый блеск маленьких глаз. Одет он был в добротную черкеску из тонкого сукна, туго перетянутую кожаным поясом с серебряным набором, на котором тускло мерцала рукоять кинжала.

Я остановилась посреди пыльной дороги, не доходя до него шагов десять. Наиб подошёл ближе и окинул меня холодным оценивающим взглядом без капли уважения, которое должно было проявить к жене князя. Мурзабек явно ждал, что я заговорю первой, признавая его старшинство на этой земле.

Но я стояла неподвижно и молчала, выглядя рядом с этим великаном, как ребёнок. Но моя осанка, гордо вскинутый подбородок и прямая, как струна, спина давали понять, что я не уступлю.

Наиб смотрел на меня сверху вниз с выражением, похожим на брезгливость. В глазах этого человека я была блестящей безделицей, которую князь Измаил зачем-то привёз в свое родовое гнездо. Тишина затягивалась. По лицу Мурзабека пробежала тень раздражения - он понял, что я не заговорю первой.

Медленно, словно нехотя, наиб склонил голову в сухом поклоне.

- Салам алейкум, - он довольно сносно говорил по-русски, но произносил слова так, будто спешил поскорее выплюнуть их изо рта. – Что-то случилось, раз ты решила пачкать свой драгоценный подол в пыли? Здесь нет ничего, что могло бы тешить взор женщины из самого Петербурга.

Для этого человека я не была продолжательницей рода Измаила или хозяйкой этих земель. В его глазах я оставалась лишь случайным трофеем, «урус»-женщиной. Мурзабек специально называл меня «гостьей», наотрез отказываясь признавать во мне жену своего господина. Во мне стремительно поднималась волна гнева.

- Ты называешь меня гостьей, наиб? Это странно слышать от того, кто сам является лишь тенью моего мужа. Гости приходят и уходят, а я пришла сюда, чтобы остаться.

Хаджи, не понимавший ни слова по-русски, тем не менее, чувствовал напряжение между нами. Горец метнул быстрый вопросительный взгляд на Зарему, но вдова сделала вид, что её чрезвычайно заинтересовала старая кривая айва, росшая у края дороги.

- Я хочу познакомиться с женщинами аула. Выслушать их, - продолжила я. – Особенно тех, чьи сакли самые бедные. Проводи меня, наиб.

Мурзабек едва сдерживал свою неприязнь.

- Что ты хочешь услышать от тех, кто всю жизнь проводит за прялкой и у котла? У женщин нашего аула жизнь не похожа на прогулки в летнем саду. Вы говорите на разных языках.

- Ты ошибаешься. Язык нужды и материнских слёз - один и тот же во всем мире. А может, ты боишься, что я услышу правду? – процедила я. - Веди меня.

Лицо Мурзабека на мгновение исказил гнев, смешанный с бессилием. Он резко развернулся и зашагал вверх по дороге. Я направилась следом. На улицу начали выходить люди. Мужчины стояли, прислонившись к каменным оградам, а женщины, кутаясь в шали, выглядывали из дворов.

Вскоре мы подошли к дому с высоким забором и украшенными резьбой воротами. Нас встречала женщина лет сорока. На ней было длинное платье, расшитое по вороту серебряной нитью, и шёлковый платок. Увидев нас, она низко поклонилась, сложив руки на животе.

- Зарема, спроси, кто она и как её зовут, - тихо произнесла я, не сводя глаз с женщины.

Вдова обменялась с ней несколькими фразами.

- Это дом Арсена, младшего брата наиба. Его жена Фатима говорит, что для них честь видеть тебя. А ещё она говорит, что аул процветает под мудрым оком Мурзабека. Он самый достойный и справедливый человек в этих горах. Его щедрость не имеет границ.

- Вот как… - протянула я, медленно переводя взгляд на наиба.

Мурзабек стоял чуть в стороне, его лицо потемнело от скрытой ярости, а в глазах полыхали недобрые искры.

- Очень интересно… - на моих губах заиграла улыбка. - Какая удивительная справедливость… Видимо, щедрость наиба имеет очень избирательный путь.

Я снова посмотрела на Мурзабека. Тот молчал, но на его виске бешено пульсировала голубоватая жилка.

- Ну что ж. Я рада, что есть такие преданные свидетели твоей добродетели. Пойдём дальше, наиб?

Он указал рукой в сторону узкого переулка, уводящего в самую глубь аула. Дома здесь были хуже, а некоторые откровенно бедные. Я остановилась возле сакли, у низкого порога которой прямо в пыли сидела старуха. Она медленно терла песком помятый медный таз. На женщине было старое платье и платок с обтрёпанными концами.

- Почему эта женщина живёт в такой бедности? - я обернулась к Мурзабеку.

- У неё нет ни мужа, ни сыновей, которые привели бы скот или заработали на хлеб, - ответил он равнодушным тоном. - Но я не даю Аслангаш умереть с голоду. Раз в месяц по моему указу ей выделяют мерку зерна из моих запасов и остатки жира после забоя скота.

Я посмотрела на старуху. Она на мгновение подняла голову, и я увидела её глаза, полные безнадёжности.

- Мерку зерна? Значит, вот как выглядит «милосердие» в твоём понимании, Мурзабек?

Я подошла к женщине и, к ужасу Хаджи и ропоту горцев из охраны, опустилась перед ней на колено, совершенно не заботясь о том, что моё роскошное платье касается грязной земли.

- Зарема, спроси, что она ела сегодня?

Старуха вздрогнула и отпрянула, прижав худые ладони к груди, будто я собиралась ударить её. А потом тихо заговорила. Вдова наклонилась почти к самому её лицу, ловя каждое слово.

- Она говорит, что сегодня ещё не ела. Зерно закончилось ещё три дня назад.

Я медленно поднялась с колен и посмотрела на наиба.

- С этого дня она и все бедные жители аула под моей защитой. И отвечать за каждую их слезу ты будешь передо мной.

Повернувшись к Зареме, я сказала:

- Пусть Хаджи со своими людьми проверят амбары Мурзабека. Сегодня никто не должен голодать.

Вдова перевела, и я увидела, как в глазах горца вспыхнул искренний, почти мальчишеский азарт. Он посмотрел на Мурзабека со злой усмешкой. А тот резко развернулся и быстро пошёл прочь.