Глава 21

Гроза надвигалась с севера, со стороны хребтов, обволакивая вершины свинцовыми иссиня-чёрными тучами, которые клубились, пожирая остатки солнечного света. Издалека доносился глухие раскаты грома. Дышать было нечем: неподвижный зной давил на грудь, предвещая скорую разрядку.

Князь вошёл в полумрак небольшой комнаты и приблизился к низкому топчану, застеленному грубой войлочной буркой. На ней лежал раненый юноша, под глазами которого залегли тёмные круги. Услышав шаги, подросток вскинул голову, но в его взгляде не было и тени страха.

- Как тебя зовут? - холодно спросил Измаил.

- Тембот, - ответил тот, пытаясь сесть.

- Что ты делал в теснине, Тембот? Эти места принадлежат непокорным. Ты из людей абрека Хаджи-Мурата или один из тех, кто дал клятву верности имаму Шамилю?

- Я не враг тебе, пши, - выдохнул парень. - Я шёл сюда, чтобы остаться и служить, как подобает мужчине и воину!

Измаил долго молчал, всматриваясь в решительное лицо подростка.

- Служить мне? Но ты бросил своего предводителя, Тембот. Как может клятва быть крепкой, если она начинается с измены?

Тембот рванулся вверх, пытаясь встать перед князем в полный рост, как и подобает воину. Но Измаил жестом остановил его, и юноша снова опустился на топчан.

- Я не хочу служить тем, чьи руки в крови невинных, пши. Абреки говорят о свободе, но грабят аулы. Я видел, как они сжигали дома тех, кто не хотел посылать сыновей на верную смерть под русские штыки. Я видел, как Хаджи-Мурат приказал угнать скот, чтобы прокормить своих мюридов*, оставляя стариков умирать в зиму. Я не конокрад и не убийца! Я - горец, и хочу жить честно!

Измаил внимательно слушал парня. На его лице не дрогнул ни один мускул. Тем временем Тембот засунул руку под подушку и достал оттуда какой-то предмет, завёрнутый в кусок кожи. Развернув его, юноша протянул князю старинную серебряную печать.

- Это личная печать моего дяди, - прошептал Тембот, глядя прямо в глаза Измаилу. - Я украл её, когда уходил. Теперь я безродный пёс для своих близких, и за мою голову наверняка назначена цена. Печать твоя, пши.

Измаил задумчиво принял холодное серебро, чувствуя пальцами каждую выемку резного узора.

«С помощью этой вещицы я могу обескровить ущелье без единого выстрела. Достаточно одного письма, скреплённого печатью, и караван с английским свинцом свернёт к моей засаде. Один приказ - и верные Хаджи-Мурату аулы останутся без поддержки соседей в самый решающий час.»

- Ты понимаешь, что назад пути у тебя нет? Для своих ты теперь шайтан, Тембот.

- Зато для себя я человек, - спокойно ответил юноша. – Позволь мне служить тебе.

- Я принимаю тебя на службу. С этого дня ты под моей защитой, – ответил князь. – Отдыхай, набирайся сил.

- Пши... – вдруг прошептал парень. - Когда я умирал… и думал, что за мной уже пришёл Азраил... увидел пери! Значит, сами духи гор на твоей стороне и защищают тебя!

Измаил нахмурился, и его брови сошлись у переносицы.

- О ком ты говоришь? Какие духи? Тебя нашли мои дозорные.

- У неё были волосы цвета первого снега на вершинах! А глаза... прозрачные, голубые, как само небо... Только небесная дева могла быть такой прекрасной и такой милосердной… - мечтательно произнёс Тембот.

Наконец до князя дошло, о ком говорит юноша. И тут же перед мысленным взором возник образ его непокорной княгини. Он кашлянул, стараясь сдержать рвущийся наружу смешок.

- Пери, говоришь? Поверь мне, Тембот, у этой «небесной девы» такой нрав, что порой кажется, будто её прислали не из райских садов, а прямо из пекла, чтобы испытать моё терпение. Это не дух гор, это княгиня.

Парень от удивления даже рот приоткрыл.

- Бийче?

- Да, бийче… И как только твоё здоровье улучшится настолько, что ты сможешь держаться в седле, отправишься в крепость под надзор моего верного Хаджи. Он командует сотней и присматривает за порядком. Вот там и увидишь свою пери снова... Если, конечно, она к твоему приезду не провозгласила себя верховной хозяйкой всех гор…

Измаил вышел на улицу, и в тот же миг на землю обрушился дождь. Князь прислонился спиной к шершавой каменной стене, подставляя лицо хлёстким струям. Он надеялся, что прохладные капли остудят закипающую кровь. Но это не помогало. Стоило Измаилу закрыть глаза, как он видел жену так отчётливо, будто она стояла в шаге от него. Белоснежная бархатная кожа, хрупкие плечи, которые он так сильно желал до хруста сжать своими руками... В памяти всплывали её губы и та сводящая с ума ложбинка у ключиц, где билась жилка.

Князь почувствовал, как мышцы напряглись, а по телу прошла волна жара, которую не мог смыть ни один ливень. Он представлял, как касается шеи княгини, как его пальцы тонут в её шёлковых волосах...

- Аллах! – зло воскликнул Измаил, резко встряхнув головой, ругая себя за эту мальчишескую слабость. – Ты решила пленить мои мысли?!

* * *

В крепость я возвращалась с хорошим настроением. Сегодня в ауле ещё долго будут обсуждать, как русская бийче опустошила амбары наиба. Хаджи со своими джигитами выносил мешки с зерном, вяленое мясо, жир. А из дома Мурзабека доносились горькие причитания его жены. Зато сегодня никто не ляжет спать голодным.

А небо всё стремительнее темнело, наливаясь гнетущей свинцовой синевой. Ветер сменил направление и ударил в лицо предгрозовой прохладой.

Мы уже подходили к воротам крепости, когда очередной порыв принёс странный, едкий и до боли знакомый запах с отчётливой ноткой сероводорода. Я остановилась, как вкопанная, и повела носом. Характерное «амбре» «тухлых яиц». Тянуло из низины, заросшей колючим шиповником и дикой облепихой. Резко развернувшись, я направилась прямо к этим непролазным зарослям.

- Госпожа, ты куда?! - испуганно воскликнула Зарема, всплеснув руками.

- Мне нужно кое-что проверить! - бросила я через плечо, не замедляя шага. Решительно раздвинув колючие ветки, увидела едва заметную тропинку. Видимо, животные знали это место гораздо лучше людей. Я начала быстро спускаться по тропе, игнорируя грозные выкрики Хаджи. Запах становился всё отчётливее, а потом до меня донеслось шипение и всплески, будто там, внизу дышал огромный живой организм. Продравшись через последние кусты, я замерла, поражённая открывшейся картиной. Прямо из трещин в камне на поверхность вырывались несколько разных потоков. Один из них, белёсый и мутный, лениво вытекал в небольшую чашу, выбитую водой в камне. Её края были покрыты липким светло-серым налетом, а над поверхностью дрожал едва заметный парок. Рядом, под давлением подземных газов пульсировал другой ключ. Вода в нём была кристально чистой, но именно она издавала шипение, выбрасывая мириады серебристых пузырьков. А чуть поодаль, окрашивая камни в зловещий ржаво-багряный цвет, стекала тонкая маслянистая струйка.

- Святой Парацельс… - прошептала я, чувствуя, как по коже побежали мурашки. - Сероводород, углекислая щёлочь и железо... всё в одном месте!

Это были первозданные дикие источники, ещё не закованные в гранитные бассейны, не облагороженные руками человека.

- Бийче!

Я оглянулась. Позади меня стояли Зарема и Хаджи. Горец что-то гневно произнёс и вдова перевела:

- Зачем ты пришла в это проклятое место? Здесь даже мох не растёт, одни голые камни! Это дурная вода!

- О не-е-ет… Эта вода целебная! Люди уже платят огромные деньги, едут за тысячи верст в пыльных каретах, чтобы полечиться в источниках. А у нас сокровища бьют прямо под самым носом, у подножия крепости! – засмеялась я и присела на корточки, жадно рассматривая белесый налет. В голове тут же начали строиться планы.

________________

*В широком смысле «мюрид» - это послушник, ученик суфийского шейха. Но в 1830-х годах на Кавказе (период Имамата Шамиля) это слово приобрело более грозный военный смысл. Ими были фанатично преданные бойцы веры. Они давали клятву верности Имаму и были готовы умереть в любой момент. Для них война против царских войск была «джихадом» (Газаватом).