Глава 24

Воины Хаджи принесли дрова и, расположившись у очага, Марьям принялась колдовать над отваром. Скоро по помещению поплыл терпкий запах чабреца, зверобоя и дикой мяты. Сверху доносился стук и приглушённые голоса - двое молодых джигитов резали свежий дёрн, плотно укладывали его поверх дыр и промазывали щели густой смесью глины и соломы. А мы с Фёклой и Гюлизар начали настоящий бой с грязью. Моя служанка оттирала щёлоком стену у очага, снимая слои копоти и плесени. Гюлизар едва поспевала выносить ведра с грязной водой. Когда стена, наконец, стала чистой, я взялась за кисть, и хижина на глазах начала преображаться, становясь светлее и чище.

Как только побелка у огня подсохла, мы аккуратно подняли Аслангаш. Старый вонючий тюфяк Фёкла брезгливо бросила прямо в огонь! На очищенное место мы перенесли топчан с новым матрасом и подушкой. Я укрыла старушку двумя шерстяными одеялами и увидела, как по её щекам катятся слёзы. Сердце сжалось от невыносимой жалости. Нет, такого больше на этих землях не будет!

Я вышла из сакли, щурясь от яркого дневного света. Руки по локоть в извести, на лице белые пятна, подол грубого платья измазан грязью, а в руках корзина с мусором . Я выглядела кем угодно, только не блестящей аристократкой. Зато в эту минуту чувствовала в себе сил больше, чем когда-либо в жизни.

Толпа у забора вдруг расступилась. К самой ограде медленно приблизился Мурзабек. Он обвёл собравшихся женщин хмурым взглядом, от которого те невольно втягивали головы в плечи. Но когда взор наиба остановился на мне, в его глазах вспыхнула настоящая ненависть.

- Княгиня лишилась ума! - процедил он сквозь зубы. - Она делает работу рабов? Неужели род Таусултановых так пал, что прислал нам поломойку вместо бийче?

Я медленно поставила корзину на землю и выпрямилась. Мы были в паре метров друг от друга, разделённые лишь низким плетнем.

- Разве забота о ближнем это работа раба, наиб? Я думала, это долг правителя. Истинное благородство не боится труда. Или считаешь, что позволяя старым и немощным гнить в грязи, значит быть выше своего народа? Ты называешь меня лишившейся ума. Но разве не безумие - называть себя помощником князя на этих землях и не знать, что в нищей сакле умирает от голода человек?

И тут между нами встал Хаджи. Горец стоял, широко расставив ноги и положив руку на рукоять кинжала. Он хрипло заговорил, глядя наибу прямо в глаза.

За моей спиной послышался взволнованный голос Заремы:

- Хаджи говорит, что за каждое неуважительное слово, сказанное тебе, наиб будет отвечать перед князем Измаилом.

Мурзабек наливался гневом, его лицо стало багрово-сизым. Он заговорил в ответ и почти выплюнул уже знакомое мне слово «Уд!». Наиб снова назвал меня ведьмой.

Но не успел Мурзабек закончить свою гневную тираду, как одна из горянок махнула рукой в его сторону и что-то громко крикнула на всё подворье. После чего повернулась к остальным. Толпа зашумела, загалдела. Женщины ринулись в калитку. Кто-то подхватил корзину с мусором, кто-то вырвал метлу из рук зазевавшейся Гюлизар. Двор превратился в муравейник: помощницы принялись мести двор, таскать воду, вытряхивать старые коврики. Магия созидания оказалась сильнее магии страха.

Зарема тихо засмеялась, кивнув на ту самую бойкую жительницу аула.

- Знаешь, что она сказала наибу? Что лучше бы ему придержать язык, а то от злости он уже стал похож на старого облезлого козла, который пытается бодаться с весенним солнцем!

Я прыснула, но тут же вздрогнула от неожиданности, услышав властный голос. Его невозможно было не узнать. Голос моего мужа.

Воины вытянулись в струнку, ударив себя кулаками в грудь и склонив головы в знак глубочайшего почтения. Женщины испуганно присели, закрывая лица краями платков, и медленно стали отходить, освобождая проход.

В пыльной чёрной черкеске Измаил выглядел воплощением суровой красоты этих гор. Его взгляд из-под густых, грозно нахмуренных бровей впился в меня, словно раскалённый клинок. Князь остановился в нескольких шагах, и весь двор затаил дыхание. Муж долго молчал, рассматривая меня с головы до ног. Между нами висело такое напряжение, что казалось, коснись воздуха пальцем, и полетят искры. Глаза Измаила задержались на моих руках в пятнах подсохшей извести, а затем медленно поднялись к моему лицу.

- Бийче, что ты здесь делаешь в одежде служанки?

Мне ужасно хотелось высказать мужу в лицо, что в его собственных владениях творится полный беспредел, что люди, которых он клялся защищать, умирают от голода, пока наиб набивает карманы. И в том, что старая Аслангаш дошла до такого состояния, была и его, Измаила, вина.

Но я вовремя прикусила язык. Если я сейчас выплесну этот гнев при всех, я не просто унижу мужа. Публичный упрёк станет пропастью, которую нам никогда не суждено будет перейти.

Я склонила голову перед князем и ответила:

- Прости мой вид. Но я пришла сюда как твоя рука, творящая милосердие. Мне хотелось помочь старой женщине, которая осталась одна в немощи и холоде. Я знаю, у тебя благородное и справедливое сердце. И взяла на себя смелость сделать то, что сделал бы ты сам - принесла в этот дом свет и заботу, подобающую имени Таусултановых.

На лице мужа заходили желваки. Моя логика была железной. Теперь, если Измаил разгневается, он признает перед своим народом, что милосердие ему чуждо. Ловушка захлопнулась: я превратила свой «позор» в триумф княжеской добродетели.

Измаил медленно повернулся к Мурзабеку. Тот сразу как-то весь съёжился, словно пытаясь стать меньше под ледяным пронизывающим взглядом.

- Кто живёт в этом доме?

- Старуха Аслангаш, мой князь, - севшим голосом ответил наиб. - У неё нет ни сыновей, ни дочерей... Поэтому я помогаю ей, как могу.

- И как же ты помогаешь? - муж обвёл двор внимательным взглядом. Он задержался на грудах ветоши, которые Фёкла выбросила из сакли. Оглянулся на покосившийся забор и, наконец, посмотрел на своих воинов, которые так и застыли на крыше с кусками дёрна в руках.

- Я выделяю ей зерно и жир... распоряжаюсь, чтобы приглядывали за ней... - Мурзабек побледнел.

Князь ничего не сказал в ответ и бросил Хаджи короткую резкую фразу на родном языке. После чего развернулся и быстрым шагом направился прочь. Хаджи и несколько воинов, схватив оружие, кинулись следом, а за ними, пошатываясь и едва поспевая, двинулся наиб.

- Князь пожелал пройтись по всему аулу! Он хочет видеть всё своими глазами... – зашептала мне на ухо Зарема. - Ох, бийче, что сейчас будет! Мурзабеку сегодня не сносить головы, валлахи!

Я смотрела на удаляющуюся спину Измаила. В глубине души торжество смешивалось с тревогой. Мой отчаянный жест вскрыл нарыв, назревающий годами.

- Пусть идёт. Гроза, которую я вызвала, наконец-то начала очищать воздух.