Глава 34

На следующий день после завтрака и утомительного урока языка с Дахэ-наной, я взяла свои чертежи и, позвав с собой Зарему, спустилась во двор крепости. Солнце уже вовсю пригревало, золотя суровые серые стены. Воины почти закончили разгребать огромный завал, образовавшийся после недавнего камнепада. Крупные обломки были отложены в сторону, и я с интересом прошлась мимо них. Камни были на редкость хороши для строительства.

Хаджи стоял у полуразрушенной стены, опёршись на ружьё и наблюдая за нами неприветливым взглядом. Я протянула горцу чертежи, и он сначала повернул их боком, потом вверх тормашками. Густые брови воина поползли вверх, после чего Хаджи что-то угрюмо буркнул.

- Он спрашивает, что это такое, - шепнула Зарема.

- Это место, где мы сможем мыться, - объяснила я. - С очагом и водостоком. Его нужно построить там, наверху, у моих покоев.

Хаджи набрал в грудь воздуха и выдал длинную тираду, то и дело указывая пальцем то на башню, то на груду камней. Зарема покраснела и начала быстро переводить, стараясь не смотреть на сурового воина:

- Ох, бийче... Хаджи говорит, что женщинам в голову вечно взбредают капризы. Ворчит, что камни нужны для укрепления стены, и спрашивает, не желаешь ли ты ещё и золотой купол сверху, чтобы абрекам было удобнее целиться?

Горец покрутил чертёж, раздражённо сплюнул, что-то недовольно прорычал себе в бороду и, скомкав бумагу в кулаке, махнул рукой своим людям.

- А что тут происходит? Неужели мы начинаем возводить баррикады?!

Я обернулась и на мгновение лишилась дара речи. К нам плыла Ольга. На ней было платье из чёрного крепа, которое явно не было рассчитано на пышные формы. Оно чуть ли не трещало по швам при каждом вздохе, предательски натягиваясь на груди и талии, так, что сестра походила на тамбовский окорок. На голове у неё красовалась шаль, скреплённая брошью у розовощёкого лица, а в руке “гроза абреков” держала кружку с чаем, отставив мизинец.

- Баню хочу построить, - выдохнула я, стараясь не рассмеяться в голос.

- О-о-о, баня! Как это своевременно! Как замечательно! - защебетала Ольга, направляясь к Хаджи. - А строить будет этот благородный мужчина?

Бедный горец при виде надвигающейся на него “каравеллы под чёрными парусами” попятился назад.

- Боже, какой профиль! - не умолкала сестра, наступая. - Мужество в каждом седом волоске! Вы похожи на античного бога, который случайно заблудился в этих суровых скалах!

- Ольга! - я схватила её за локоть. – Я ведь тебя предупреждала: не приближаться к мужчинам без дела!

Она замерла и обиженно процедила сквозь зубы:

- Чистое варварство! Я и так надела твоё траурное вдовье платье, чтобы выглядеть скромнее монашки в заточении! Неужто даже пары слов нельзя сказать? Выразить восхищение?

Я окинула сестру взглядом. Шов под мышкой у Ольги уже начал сдаваться, а пуговицы на спине, судя по всему, держались исключительно на честном слове и Божьей помощи.

- И как же ты его натянула?! Оно же тебе мало как минимум на три размера!

- С муками! - всхлипнула она. - С невероятными физическими страданиями! Я чувствовала, как мои внутренние органы переезжают на новые места! А ведь я бы могла прогуливаться здесь в своих лучших кружевах!

- Пойдём со мной, - ласково проговорила Зарема, увлекая Ольгу за собой. - Сейчас я найду для тебя одежду. Наши платья просторны, в них можно дышать так глубоко, как только пожелаешь.

Я проводила женщин взглядом и лишь покачала головой. Ольгу нужно было отправлять обратно в Петербург, и чем скорее, тем лучше. Здесь ей не место. Но пока это было невозможно.

Вынырнув из задумчивости, я обратила внимание, что горцы уже набивали камнями мешки и один за другим направлялись к башне. Значит, Хаджи не отказался!

Я нашла воина глазами, поймала его взгляд и искренне, тепло улыбнулась. Хаджи что-то заворчал себе в бороду и демонстративно отвернулся.

* * *

Дождь пришёл внезапно, укутав крепость плотной серой вуалью. Пока во внутреннем дворике, несмотря на непогоду, продолжала кипеть работа, мы переместились в покои второго этажа. Я учила язык, и, к моему удивлению, Ольга тоже присоединилась к урокам. Облачённая в свободное кабардинское платье Заремы, сестра казалась совершенно другим человеком. Похоже, Ольге и самой нравилось - она то и дело поглядывала в зеркало.

Накинув на себя пахнущий овечьей шерстью башлык, я в этот непогожий день уже который раз поднялась на третий этаж. Мне хотелось видеть, как наполняется чаша для сбора воды. Мужчины уже пробили слив и уложили на дно речную гальку, древесный уголь и чистый песок для фильтрации. Для Измаила это будет огромным сюрпризом. Лишь бы муж не взялся меня снова отчитывать. Хотя разве могли Сашу БТР остановить насупленные брови и гневный взгляд?

Спустившись вниз, я услышала доносящиеся из-за двери громкие голоса. И, переступив порог, увидела, что Дахэ-нана, сидящая у очага, тихо посмеивается, поглядывая на женщин, которые обступили Фёклу. Та стояла, подбоченившись и сжимая в руке деревянную мутовку.

- Что здесь происходит?!

- Барышнечка! – возмущённо воскликнула раскрасневшаяся служанка. - Я хочу нашей еды приготовить! Уж очень кислых щей с разварной говядиной организма требует! Ведь нутро сводит от их пресных лепешек и вечной баранины! А блинцов? Тонких, с пылу с жару, да чтобы маслице по подбородку текло? А грибочков солёных в сметане, чтоб хрустели на зубах, как лёд под сапогом? Сердце же в клочья разрывается без гречневой каши с зажаркой! Или пусть пускают меня к огню, - прошипела она, прищурив один глаз, - или…

Дождь по-прежнему барабанил по плоским крышам башен, создавая уютный заслон от внешнего мира. И вдруг Дахэ-нана разразилась хрипловатым смехом. Её глаза, окружённые сеточкой морщин, засияли.

- Иди, иди, Фёкла, приготовь нам вашу еду! - сквозь смех проговорила старая княгиня, махнув рукой в сторону печи. - Мне до смерти интересно узнать, какова она на вкус!

- И главное, перестань скандалить, - добавила я, многозначительно взглянув на служанку.

Дахэ-нана поманила меня к себе и, когда я присела рядом на низкую скамью, тихо произнесла:

- Ах, моё дорогое дитя… Не суди её строго. В наших крепостях, где вечно живут ожиданием войны, такие домашние бури - самый верный признак мира…

Я же смотрела на бабушку мужа и думала о том, как мудра она в своём понимании человеческой природы. И, наконец, решилась на вопрос:

- Дахэ-нана, а вы разве не считаете несправедливым, что у матери забирают ребёнка и отдают его в чужую семью? Неужели материнское сердце не разрывается от боли?

Старая княгиня ответила не сразу.

- Ты видишь в этом только боль разлуки, дитя моё… Но для наших предков аталычество - защита. Ребёнок, у которого две семьи, в два раза сильнее. Если один род падёт в битве, другой подставит плечо… Ты спросила о сердце матери... Кавказская женщина учится запирать своё сердце на замок в тот день, когда её сын делает первый шаг. Мы не имеем права на слабость. Твой путь здесь не будет лёгким. И если ты решишься на битву… помни: горцы не прощают слабости, но иногда склоняются перед истинной силой духа. Иди к своей цели медленно, как горная река, что точит камень. Быть может, именно ты - та, кто принесёт в наш дом новые правила... Ты носишь дитя под сердцем?

- Пока нет, - ответила я, - но я уже заранее боюсь разлуки…

- Кто носит дитя?! - раздался сонный возглас из угла комнаты. Ольга, которая до этого мирно похрапывала в расшитых подушках, встрепенулась, как боевая лошадь при звуке трубы. - Александра! Неужели ты носишь наследника князя?!

Все головы тут же повернулись ко мне.

- Трещотка проснулась… - проворчала Дахэ-нана. - Вы такие разные, бийче, что мне порой кажется, будто кукушка подкинула это создание в ваше благородное гнездо…

- Никто не носит дитя, - я тяжело вздохнула.

- Ох, как жаль… - разочарованно протянула сестра и принялась укладываться поудобнее, взбивая подушку так, будто та была виновата в отсутствии наследника. - Я вот думаю, может всё же и мне снова замуж сходить? Успею, небось, и я привести на свет младенца… Генеральша двоих припёрла! Да с такими взглядами горячими, что у кормилиц молоко скисало! Если уж она в своём возрасте такой пердимонокль устроила, то я точно смогу…

Женщины начали посмеиваться, а Ольга же, ничуть не смутившись, мечтательно уставилась на пляшущее пламя в очаге, расплываясь в блаженной улыбке. У меня в душе шевельнулось недоброе предчувствие. Если она решит перейти от слов к делу, крепость ждала катастрофа похлеще любого землетрясения…