Глава 5

Я тащила упирающуюся Ольгу Андреевну по коридору, а Фёкла почти бежала впереди, высоко подняв подсвечник. Внутри меня всё клокотало от неистового, жгучего желания оказаться где угодно, только не здесь.

Господи, как же мне хотелось домой! В свой родной кабинет, где на подоконнике подсыхает любимый кактус, а в ящике стола всегда припрятан коньяк с шоколадкой. Я бы сейчас всё отдала за один только запах хлорки и звук уведомлений, приходящих на телефон! Я бы даже согласилась на генеральную проверку из министерства, только бы проснуться в своём теле, на своём диване, в своём веке!

Но реальность была другой. Моя прошлая жизнь - с её гаджетами, комфортом, завалом на работе и предателем Эдиком - стремительно превращалась в дымку, тающую на рассвете. Я заперта в ином времени. И если не хочу сойти с ума, мне придётся не просто выживать, а прогибать этот век под себя.

- Живее, Оля, живее перебирай конечностями! - рявкнула я, заглушая тоску в сердце.

Мы ввалились в кабинет. Пришло время менять историю или хотя бы одну отдельно взятую биографию бедного художника.

Ольга Андреевна села за стол, как приговорённая к казни и начала писать. Перо дрожало в её пальцах, чернила размазывались, и она то и дело громко всхлипывала, причитая себе под нос:

- Боже мой… Боже мой… Что же это делается…

Я стояла у неё за спиной, скрестив руки на груди. Наконец сестра дописала. Прежде чем отдать письмо Фёкле, я быстро пробежала глазами по прыгающим неровным строчкам:

«Милостивый государь, господин частный пристав!

С глубочайшим сожалением спешу сообщить, что фамильный изумрудный кулон, о пропаже коего я имела несчастье уведомить Вас сегодня утром, нашёлся. Он был обнаружен мною в складках собственной шали, которую я по рассеянности оставила в мезонине. Прошу Вас считать моё предыдущее письмо недействительным и не чинить более никаких беспокойств в отношении учителя живописи господина Бориса Алексеевича Князева, который, как теперь очевидно, ни в чём не повинен.

С совершенным почтением.

Ольга Андреевна Кручинина.».

Я хмыкнула. Почерк был корявым от волнения, но суть изложена чётко. Сойдет.

- Отправить немедленно! - приказала я, протягивая письмо Фёкле.

- Всё будет сделано, барыня! - испуганно прошептала служанка и, выдернув одну свечу из подсвечника, выскочила из кабинета.

Ольга Андреевна театрально рухнула на кожаный диван. Она прижала тыльную сторону ладони ко лбу, закатила глаза и принялась громко стонать, словно умирающая героиня французской трагедии:

- О-о-о… Какое унижение… Какая низость… Я этого не переживу… Сердце… сердце сейчас разорвётся…

Она немного подрыгала ногой в воздухе для пущей убедительности и застонала ещё громче. А потом приоткрыла один глаз и посмотрела на меня, чтобы понять, впечатлилась я или нет.

Но, обнаружив, что я стою над ней с каменным лицом и не собираюсь бежать за нюхательной солью, поняла, что номер не прошёл. Сестра резко села, поправляя съехавшие на лоб букли, и с надрывом выпалила:

- Ты стала другой! Я не понимаю, что происходит! Ты ведёшь себя как распоясавшаяся полковая девка! Или нет... хуже! Ты ведёшь себя как какой-то неотёсанный фельдъегерь, которого по ошибке нарядили в шелка! Где твоя кротость, Александра? Где твоё достоинство? Ты хватаешь меня за платье, ты кричишь страшные слова...

Она снова попыталась изобразить обморок, но передумала и вместо этого гневно ткнула пальцем в сторону двери.

- Это всё твоё падение! Точно тебе говорю: ты ударилась головой, и мозг твой встал не на то место!

Я молча вышла из кабинета и, добравшись до своей комнаты, первым делом стянула треклятое платье. Пуговицы поддавались неохотно, я едва не вырывала их с мясом, пока не освободилась от шёлкового плена. Оставшись в одной сорочке, я буквально рухнула в кровать.

В комнате было темно, только полоска лунного света вытянулась по ковру.

- Пообещала, называется...

Дала Марии слово, что ей не придётся выходить за кавказского князя! Но как это выполнить? Я здесь всего несколько часов! В голове крутились обрывки школьных знаний по истории, а перед глазами стояло заплаканное лицо девушки, которая верит мне больше, чем самой себе. Завтра на рассвете нас ждёт дорога на Кавказ. Если мы выедем, назад пути не будет.

- Думай, Саша, думай…

Но судьба распорядилась иначе.

Видимо, мой измученный организм просто отключился. Меня всё-таки сморил сон. Который прервали истошные вопли.

Я испуганно села в кровати. Спросонья не сразу сообразив, где нахожусь, ударилась локтем о столбик и чуть не свалилась на пол. Дом стоял на ушах: хлопали двери, слышался топот множества ног, чьи-то причитания. За окном было ещё совсем темно. Внезапно дверь моей комнаты распахнулась. В комнату ворвалась Ольга. Она была в одной сорочке, с растрёпанными волосами и свечой в дрожащей руке.

- Беда! Позор на наши головы! - заголосила она, качаясь из стороны в сторону.

- Что случилось?! - я вскочила, путаясь в длинном подоле сорочки. - Да говори уже, не тяни!

- Мария сбежала! - выдохнула сестра, протягивая мне измятый, сложенный вчетверо листок бумаги. - Фёкла пошла будить её к выезду, а постель пуста... Окно настежь! Это всё ты виновата! А я предупреждала! Дождались!

Я выхватила у Ольги свечу и развернула письмо.

«Бесценная моя маменька!

Простите Вашу непокорную дочь за тот шаг, на который я решилась этой ночью. Вчерашние Ваши слова, полные участия и тепла, стали для меня тем самым толчком к действию, которого мне так не хватало. Я поняла, что Вы на моей стороне, и Ваше благословение уже дано мне. Мы с Борисом Алексеевичем покидаем Петербург. Не ищите нас, заклинаю! Мы обвенчаемся в каком-нибудь глухом местечке, где чины и титулы не имеют власти над человеческим сердцем. Мы станем жить тихой, скромной, но честной жизнью. Моя душа более не принадлежит этому миру притворства. Простите меня, маменька, и не поминайте лихом. Это моё единственное счастье, мой единственный шанс на жизнь, а не на медленное увядание. Уверена, Вы с Вашим добрым сердцем меня поймете. Прощайте.

Ваша Мария.».

Я опустила письмо. Внутри всё похолодело. Мои «вчерашние слова»... Господи, я же просто хотела её поддержать, а в итоге подтолкнула к побегу! В этом времени побег и венчание с учителем - это социальная смерть. Даже мне это было понятно!

- Твоя дочь погубила нас! - сестрица упала в кресло. – Император за такое по головке не погладит! Нужно срочно писать нашему дядюшке! Пусть генерал поднимет всех на ноги, организует поиски, перекроет заставы! Мы скажем конвою, что Мария внезапно занемогла... лихорадка! Да, скажем, что у неё жар, поэтому выезд отменяется!

- Как всё у тебя просто! - жёстко возразила я. - Даже если её найдут, ты думаешь, они с Борисом уже не... кхм... не закрепили свой союз?

- О Боже! - Ольга снова закатила глаза и на этот раз, кажется, действительно была близка к обмороку. - О чём ты говоришь, Александра?! Ты намекаешь на потерю невинности?! Позор... Не говори этого вслух! Что делать?! - взвизгнула она, вцепившись в мою сорочку. - Что нам делать?!

Я не знала.

Время шло, а никаких новых гениальных планов у нас так и не родилось. Ольга Андреевна всё-таки написала письмо дядюшке и улеглась на диван, приложив к голове холодный компресс с уксусом. Я же склонялась к тому, что план с болезнью — самый рабочий. Скажем: «горячка, бред, перевозить нельзя». Да, это ложь, да, это опасно, но это давало нам хотя бы какую-то фору.

Небо за окном уже подкрашивалось серым, когда тишину дома нарушил стук дверного молотка. А следом в холле раздался громогласный бас. Сестра подпрыгнула на диване. Глаза её расширились от ужаса и надежды одновременно.

- Михаил Васильевич прибыл!

Мы спустились вниз, и я увидела пожилого мужчину лет семидесяти с солдатской выправкой. Мощная грудь, густые, как щётки усы и маленькие внимательные глаза, прошивающие насквозь. Генерал окинул нас хмурым взглядом.

- Это что ещё такое? Вы что же, племянницы, в исподнем мужчину встречаете? Совсем стыд потеряли? Как же вы могли Марию упустить?! Весь род, всю фамилию в позор втаптываете! Да за такое в старые времена в монастырь под замок сажали, чтоб дурь из головы выветрилась! - Михаил Васильевич зашагал по холлу. - Мои верные люди, лучшие солдаты уже выехали на поиски. Перекроют заставы, прочешут почтовые тракты. Ни одна мышь из города не выскользнет, не то что карета с учителишкой.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе послышалось разочарование во всём женском роде сразу.

- Теперь остаётся только ждать. А вы - вон с глаз моих, оденьтесь по-человечески!