Глава 60

С появлением в крепости Малх-гуащэ о спокойствии можно было только мечтать. Она превратила нашу жизнь в театр одной актрисы, причём жанр колебался от высокой трагедии до бытового фарса. Тётушка передвигалась по дому, подобно грозовому фронту - медленно, величественно и с явным намерением обрушить на кого-нибудь град замечаний.

На завтрак Малх-гуащэ смотрела так, будто он был отравлен лично мной.

- Зарема, - цедила она, поджимая губы, - в этих лепёшках слишком много соли. Ты хочешь, чтобы мы все страдали от жажды или разучилась готовить?

Если слышался смех Ольги, тётушка тут же хваталась за сердце или за виски.

- Аллах! Громкие звуки - это признак дурного воспитания и пустой головы, - вздыхала она, закатывая глаза.

Если тётушка видела меня за чтением книги, её брови взлетали так высоко, что, казалось, сейчас покинут пределы лба.

- Читаешь? Снова? Избыток знаний в женской голове высушивает сердце и делает кожу морщинистой. Ц-ц-ц-ц…

Она умудрялась находить изъяны даже в тишине. Если в доме было тихо, она заявляла, что это «тишина перед бедой» и «дом замер в ожидании наказания за наши грехи».

А как тётушка проверяла чистоту! Это был отдельный вид пытки для служанок. Малх-гуащэ молча проводила пальцем по какой-нибудь поверхности и долго рассматривала его с таким видом, будто вышла на доказательства заговора против всего человечества.

- Сначала — пыль в доме, а потом — женщина с книгой укажет мужчине, что делать… Что творится?! Мир перевернулся! Ц-ц-ц-ц…

Но затянувшийся визит Малх-гуащэ закончился скандалом. В этот день, после посещения источников, моим единственным желанием было доползти до прохлады своих покоев. Тётушка за всё время стала моим персональным «испытанием на прочность». Куда бы я ни пошла, кожей чувствовала её осуждающий взгляд и понимала, что скоро взорвусь. Малх-гуаще явно не спешила к себе домой, она обживалась здесь с напором оккупационной армии.

Едва переставляя гудящие от усталости ноги, я поднялась по лестнице. В голове была только одна мысль: скинуть пыльное платье, умыться ледяной водой и хоть полчаса полежать в тишине. Но вдруг услышала из спальни странный шорох. Осторожно ступая, я заглянула в комнату, и в нос сразу ударил странный запах. Малх-гуащэ сидела на полу у моего сундука. Она раскачивалась из стороны в сторону и что-то быстро шептала. Перед тётушкой лежала моя шаль, а рядом стояла маленькая плошка, в которой дотлевали клочки чьих-то волос и какие-то тёмные комочки. В руках она держала длинную иглу, которой вдруг стала протыкать шаль.

- Что вы делаете?! - рявкнула я, и Малх-гуащэ, подпрыгнув на месте, схватилась за палец. Секунду в комнате стояла звенящая тишина - тётушка только широко открывала рот, как выброшенная на берег форель. А потом началось представление.

- А-а-ай! Вай-мэ-э-э! — заголосила она на всю крепость с таким видом, будто в неё вонзили по меньшей мере янычарский ятаган. - Я умираю! Свет меркнет в моих глазах, небеса зовут меня! Благородная кровь покидает моё тело! Смотрите, я уже бледнею!

Послышались торопливые шаги. Я обернулась и увидела Ольгу в компании Дахэ-наны.

- А что тут происходит? - сестра удивлённо вскинула брови. - По какому поводу так оглушительно голосит княжеская кровь? Я, грешным делом, подумала, что здесь кого-то четвертуют!

Нана вошла в спальню и обвела взглядом всё, что лежало рядом с тётушкой. А потом вдруг взмахнула своей тростью и огрела ею Малх-гуащэ по спине.

- У-у-у-ы-ы! - та взвыла ещё громче, а мы с Ольгой скривились. Звук был таким, что я кожей почувствовала, как это больно.

Нана повернулась ко мне и сказала:

- Это называется «зашиванием пути». Считается, что после этого человек не найдёт себе места в доме. Его начнут мучить болезни и беспричинная тоска, пока он не сбежит... или не угаснет. Малх принесла землю с могилы. Это большой грех - призывать мёртвых, чтобы изгнать живых!

Старая княгиня склонилась над тётушкой и гневно добавила:

- Бийче носит ребёнка! Как ты посмела?!

Малх-гуащэ замерла. Она медленно перевела взгляд на мой живот, и её глаза становились всё больше.

- Ребёнка? Но…

- Собирайте свои вещи. Вы покинете крепость на рассвете. Моё гостеприимство закончилось, - холодно произнесла я. - И уберите здесь за собой.

Рано утром экипаж тётушки покинул крепость. Фёкла, стоявшая рядом со мной, проводила карету взглядом, а когда та скрылась за воротами, фыркнула:

- Слава тебе, Создатель! Укатила-таки барыня! Скатертью дорожка, да кочек побольше, чтоб всё недовольство из неё по дороге-то и вытрясло! Ох, матушка Александра Андреевна, силы уже никакой христианской не было этот морок терпеть! А уж как она носом по углам водила, будто там не пыль, а французские шпионы прячутся! Всё ей не так, всё ей не по-божески! Напеку-ка я сегодня пирогов на радостях!

Я почувствовала невероятное облегчение. Наконец-то мы избавились от этой неприятной особы.

- Бийче! Купцы едут! – вдруг раздался громкий голос Хаджи, который всё ещё находился у ворот.

- Фёкла! - я обернулась к служанке. - Беги скорее, скажи всем, что к нам едут купцы!

Она подхватила юбки и помчалась к башне. А я осталась ждать, чувствуя, как утреннее солнце начинает набирать силу.

Вскоре послышался мелодичный перезвон колокольчиков, подвешенных к сбруе, и первая телега въехала в распахнутые ворота. За этой повозкой потянулась вторая, третья... Жители аула получат всё, в чём нуждались!

С повозки спрыгнул невысокий крепкий мужчина в добротном сюртуке и широких шароварах. Его чёрные глаза быстро пробежались по двору и с живым любопытством остановились на мне.

- Почтенная бийче! - он снял шапку и поклонился. - Я Акоп. Купец.

- Добро пожаловать. Надеюсь, у вас много товара. Жители аула нуждаются в посуде, сукне и шерсти, - сказала я.

Купец просиял, сверкнув белозубой улыбкой.

- Всё есть, госпожа! Всё, что душа пожелает! - он обернулся к своим людям и энергично замахал руками. - Эй, Григорий, доставай товар!

Вслед за Акопом к нам присоединились и другие.

- Позвольте и мне засвидетельствовать почтение, бийче! - вперёд выступил дородный мужчина в длиннополом русском кафтане. - Иван Прохоров, скобяных дел мастер и по торговле железом первый человек в Моздоке!

Он махнул рукой, и его помощники начали выставлять гулко звенящие медные котлы, чугунные сковороды, целые связки топоров и пил.

- Вот, госпожа, посмотрите: сталь звонкая, работа честная! Мужчинам — кинжалы, хозяйкам — ухваты да ножи! А для вашего дома, если позволите, самовар припас — пузатый, на четыре ведра, петь будет, как соловей в мае!

Гости начали разворачивать тюки, и мои глаза просто разбегались от изобилия. Чего там только не было!

Целые горы непрядёной овечьей шерсти. Она была чистой, пахла солнцем и степью. Ею женщины аула наполнят матрасы и сошьют одеяла, под которыми не страшен никакой холод. Рулоны грубого холста и тёмного сукна. Кованые светцы и масляные лампы, косы и серпы. Кожа и упряжь, мыло и щёлок. Глиняные кувшины и маслобойки…