Глава 67

В спальне горела лишь одна свеча, отбрасывая длинные тени на каменные своды. Измаил лежал, закинув руку за голову, и по его лицу было видно, что он погружён в какие-то свои мысли. Наконец муж нарушил молчание:

- Я привёз новости о твоей дочери...

Дрёма слетела с меня в одну секунду, и я резко села в кровати.

- Что же ты молчал? Что с Машей?

- Успокойся, - тихо ответил князь, слегка сжав мою талию своей широкой ладонью. - Ничего непоправимого не произошло. Напротив, хвала Аллаху, тучи над её головой разошлись. Подлец, который обманул твою дочь своими лживыми речами, даже не прикоснулся к ней. Как только золото оказалось в его руках, он сбежал. Девушка невинна. Но чтобы эта история забылась окончательно и не стала пятном на нашем имени, я уже распорядился о её будущем. Марию везут сюда. Вернее, не в саму крепость, а в моё имение. Там она поживёт год. Под присмотром родственниц. Они научат Марию всему, что должна знать женщина. Это пойдёт ей на пользу.

Для молодой девушки, едва не сгоревшей в огне первой влюблённости, это покажется похожим на монастырь... Маше будет невыносимо тяжело сменить нарядное платье на закрытую одежду. Ей придётся ломать себя, перекраивать свою душу под лекала чужих традиций. Но в то же время я почувствовала спокойствие. Так будет действительно лучше. Прежде всего для неё самой…

Дни потекли спокойной чередой. Поначалу Измаил отправлялся на источники с таким видом, будто шёл на самую скучную в мире повинность. Первые дни муж просто стоял в стороне, скрестив руки на груди, и молча наблюдал, как рабочие под руководством Крагина продолжают стройку. Но долго оставаться безучастным не смог. Сначала князь вставил короткое замечание о том, что одну из сторон склона подмывает и фундамент здесь не выдержит, когда начнёт таять снег. А вскоре Измаил уже ездил туда каждое утро.

Я улыбкой наблюдала за их спорами с Крагиным. Это было захватывающее зрелище: инженер против князя, который знал и чувствовал эти земли каждой клеточкой своего тела.

- Послушайте, ваше сиятельство, - горячился Вениамин Сергеевич, размахивая чертежом, - по всем законам архитектуры мы должны вести трубу здесь, по прямой! Это кратчайший путь!

- Твои законы хороши на бумаге, - парировал Измаил, указывая нагайкой на едва заметную трещину в скале. - Пустишь воду по прямой, и в первый же мороз труба лопнет. Надо вести в обход, по складке.

Князь спорил жарко, с налётом того самого благородного раздражения, которое всегда выдавало его крайнюю заинтересованность. Я понимала: если муж загорелся и начал вникать в каждую деталь, значит, он наконец-то смирился. Теперь это было его наследие, которое он строил с остальными. Проект перестал быть «причудой русской жены» и стал делом чести самого Измаила. Он даже стал требовать, чтобы Крагин показывал ему чертежи по вечерам. И, склонившись над ними под светом масляной лампы, князь водил пальцем по линиям, изучая их с невероятной скрупулезностью.

Однако на фоне этой приятной суеты появились и тревожные звоночки. Князь начал всё больше обращать внимание на Зарему. Вдову просто неудержимо тянуло к профессору. Она проявляла своё внимание внешне невинно. Например, принося ему поднос с мёдом и горячими лепешками, задерживалась, переставляя пиалы. И словно невзначай, касалась учёного краем своего длинного рукава. Или же показывала Карлу Ивановичу необычный камень и, смиренно опустив глаза, спрашивала тихим голосом: что это такое. Фон Шток, человек бесконечно добрый и безнадёжно «не от мира сего», принимал эти знаки внимания с лучезарной улыбкой.

- О, милая барышня! - восклицал он, поправляя очки и разглядывая принесённый булыжник. - Боюсь, я должен вас огорчить. В научном плане этот экземпляр совершенно не представляет интереса. Это всего лишь полевой шпат с незначительными вкраплениями заурядного кварца. Понимаете? Самый обыкновенный булыжник, каких в этих прекрасных горах великое множество… А вот лепёшки сегодня были выше всех похвал!

Князь прекрасно всё видел и понимал. Его молчаливое наблюдение не ушло от моего внимания, и я боялась, что вот-вот разразится буря. Для Измаила это было столкновение двух миров, которые ни при каких обстоятельствах не должны были соприкасаться так близко.

Улучив минутку, когда мы с вдовой остались в покоях одни, я сказала:

- Зарема, иди присядь рядом. Нам нужно поговорить.

Помощница оставила чайник и присела возле меня. В глазах женщины мелькнула тревога.

- Что-то случилось, бийче?

- Пока нет… но может случиться… - с осторожностью начала я. - Князь видит то же, что и все остальные, Зарема. Твоё внимание к нашему гостю…

Вдова мгновенно вспыхнула и опустила голову.

- Ты ведь понимаешь, что…

Я не успела договорить. Зарема подняла на меня глаза и с обидой произнесла:

- Почему мне нельзя распоряжаться своей жизнью?! Разве я чья-то собака или лошадь?! Я была верной женой, оплакала мужа! Но я живая!

Это был крик души, запертой в клетке вековых традиций. В словах вдовы прозвучало столько горькой правды, что спорить с ней было невозможно. Но страх за судьбу этой женщины и доброго наивного профессора всё равно холодной змейкой ворочался внутри.

Мой взгляд упал на дверь, и я замерла. На пороге стоял Измаил.

- Ты закончила свой постыдный вой? – гневно процедил он, заходя в комнату. - Я стоял здесь достаточно долго, чтобы услышать, как ты топчешь имя своих предков. Пока ешь мой хлеб и спишь под моей крышей, не смей даже думать о том, чтобы «распоряжаться» собой! Я не позволю тебе опозорить мой дом! Если я ещё раз увижу, что ты позволяешь себе хотя бы один лишний взгляд в сторону русского, забудешь, что такое свет солнца. Я отправлю тебя в самое дальнее и глухое селение, где будешь видеть только овец и камни до конца своих дней!

Вдова заплакала и выбежала из покоев. Я же поднялась, подошла к мужу и произнесла:

-Так нельзя, Измаил. Зарема такой же человек, как и ты. Она ещё молода и имеет право на счастье. А ты отказываешь ей в том, чем с таким удовольствием пользуешься сам.

- Ты не понимаешь, бийче... Ты из другого мира, - процедил князь, пронзая меня гневным взглядом. - Так жили наши отцы и деды. Если Зареме так нестерпимо одиночество и хочется греться у своего очага, то я найду ей мужа. Но это будет достойный человек из нашего народа, знающий цену чести, а не заезжий мечтатель с компасом и картами!

Когда на крепость опустился вечер, мы с Дахэ-наной спустились во двор, чтобы она немного размяла ноги. Измаил сидел под навесом. На низком столике перед ним дымилась пиала с чаем, но князь к нему не прикасался. Взгляд мужа был устремлён на профессора, которого он вызвал для разговора. Карл Иванович пребывал в полнейшем смятении. Фон Шток то и дело нервно снимал очки, протирал их краем сюртука, водружал обратно на переносицу и через секунду снова срывал, словно они мешали. Его свободная рука постоянно ерошила остатки волос, превращая причёску в настоящий ореол из пуха.

Разговор закончился быстро. Профессор поднялся, неловко споткнувшись о край ковра, и отвесил Измаилу суетливый поклон. А уже через час Карл Иванович переехал из крепости в лагерь. Было невыносимо больно наблюдать за происходящим. В этом суровом мире всё казалось таким ясным и логичным для мужчин…

Мне хотелось поддержать Зарему, сказать, что всё будет хорошо. Но что именно «хорошо»? Разве я могла пообещать ей свободу в мире, где само это слово для женщины звучало как приговор?

Мои мысли прервал голос мужа:

- Бийче!

Я обернулась, и он жестом подозвал меня.

- Теперь поговорим о твоей сестре, - хмуро произнёс князь, когда я приблизилась. - Да, она не горянка, в её жилах течёт другая кровь. Но теперь Ольга — часть семьи. А значит, её поступки ложатся тенью на моё имя. Слишком вольно сестра ведёт себя с мужчинами. Особенно с господином Солнцевым. Либо Ольга учится вести себя скромнее, как подобает женщине в доме князя... Либо пусть едет обратно в Петербург. Там она может вести себя, как её душе угодно: порхать мотыльком и раздаривать улыбки каждому встречному. Здесь же — мои правила. И я не позволю сестре моей жены стать поводом для пересудов.