Глава 71

Для Малх-гуащэ этот день стал чернее самого старого казана в княжеской кухне. Голова кружилась, руки дрожали, а в груди было настолько тесно, что не хватало воздуха.

- Двенадцать юношей... - шептала она, пытаясь ухватиться за край резного сундука, чтобы не осесть на пол. - Двенадцать разбойников! Двенадцать голодных ртов, которые сожрут всё моё спокойствие и не подавятся!

Из кунацкой доносился гул голосов. Сваты приехали! Почтенные старики сейчас наверняка нахваливали её, пока князь подливал дорогим гостям махъсыму.

Малх-гуащэ взглянула в зеркало. Она была женщиной «в самом соку», причём этого сока было столько, что он едва умещался в нарядный бешмет. Её пухлые щеки пылали от негодования.

- И за что мне это? За то, что я хочу только добра нашему роду?! Разве это повод бросать родную тётку в пасть двенадцати пасынкам?! Да они же меня по кусочкам растащат!

В дверь осторожно постучали, и через секунду в щель просунулся острый нос Халимы, а за ним показалась и вся она.

- Ну, что там? – тётушка князя едва не подпрыгнула. - Ты что-нибудь видела? Говори быстрее!

Сплетница опустилась на ковёр у её ног и затараторила:

- Вай, госпожа, что делается! Подобралась я к самой кунацкой, а там старейшины такие речи говорят! Называют тебя «кроткой горлицей» и «тихим ручейком, несущим покой в дом мужчины»! А сват и заявляет: «Курбан-бей мечтает о женщине, которая сможет своей мягкостью окутать его двенадцать орлят.». Но самое главное... я видела одного из сыновей жениха, старшего. Он приехал со сватами, за конями присматривает. Говорят, парень очень на Курбан-бея похож! Мамочки мои! У него лоб — как пахотное поле, руки — как брёвна, а взгляд такой, будто он сегодня на завтрак съел корову и остался голодным!

Малх-гуащэ завалилась с сундука на подушки и запричитала:

- О-о-о-ой! Вай-вай, смерть мне, несчастной женщине, чья доброта была вознаграждена тринадцатью прожорливыми волками! Халима, ты слышишь? О-о-ой, мой племянник бессердечный! О-о-ой, закройте ставни, несите мои лучшие благовония, я готовлюсь отойти в мир иной!

Халима схватила поднос и принялась обмахивать им госпожу.

- Ой, горе! - запричитала сплетница, подвывая в такт своим взмахам. - Сгубили нашу госпожу! Затоптали наш драгоценный цветок!

Малх-гуащэ, почувствовав поддержку, запричитала ещё громче, дрыгая ногами в расшитых чувяках, так, что подушки под ней начали разлетаться в разные стороны.

- Что здесь происходит?!

Халима замерла. Поднос с оглушительным звоном покатился по полу, а наперсница, испуганно округлив глаза, прижала руки к груди и, заикаясь, выдала:

- Умирать собралась наша горлица, пши! Сердце её не вынесло таких переживаний! Душа уже на полпути к Аллаху, честное слово!

Князь молча указал ей взглядом на дверь. Халима подхватила подол и пулей выскочила в коридор.

Малх-гуащэ испустила такой протяжный стон, что в углу комнаты жалобно звякнул медный кувшин.

- Ах, мой дорогой... мой единственный племянник... – выдохнула она. - Видит небо, я была готова принести себя в жертву семейному долгу... Но здоровье моё подорвано коварным недугом! Ноги стали как вареная лапша, они не ведают опоры... В голове туман… Похоже, мой путь лежит к Аллаху!

Измаил стоял, скрестив руки на груди, и хмуро наблюдал за «умирающей».

- Курбан-бей будет в восторге: жена, которая не может ходить, чтобы убежать, и не может соображать из-за тумана в голове, чтобы спорить. Свадьба состоится через неделю, - отчеканил князь, игнорируя приглушённый стон, донёсшийся из горы подушек. – Наш будущий родственник — человек горячий: ждать не привык. Он хочет, чтобы ты поскорее занялась своими женскими обязанностями и навела порядок в его доме. Я уезжаю в крепость. Вернусь как раз перед свадьбой.

С этими словами Измаил покинул покои тётушки, а она резко села на подушках. От «смертельной слабости» не осталось и следа. Глаза Малх-гуащэ сверкали, а щеки раздулись от негодования.

- Халима! Хочу гедлибже!*

- Ой, сейчас, моя золотая, сейчас! – родственница заглянула в комнату, сияя от радости. - Всё принесу: и пасту, и самые пышные хичины! Чтобы ты кушала и радовалась, храни тебя Аллах!

* * *

Первое, что почувствовала Ольга, возвращаясь из темноты забытья - это удивительный покой. Казалось, она качается на мягком облаке, пахнущем горьковатым дымом костра и овечьим духом... Слух ласкал нежный щебет птиц, лёгкий ветерок щекотал лицо…

Старая дева открыла глаза и увидела просвечивающие сквозь кружевную вязь листвы клочки синего неба. Ольга резко села, в тот же момент на неё лавиной обрушились воспоминания… Оглядевшись, она обнаружила, что сидит на бурке. Вместо одеяла - черкеска, а роль подушки исполняла папаха. Несколько ворсинок из неё уже успели перекочевать Ольге в рот и в нос.

В этот момент густые ветви лещины раздвинулись, и появился Аслан-бек.

- Проснулась? - хмуро поинтересовался горец, стараясь не смотреть на неё.

- Где мы? - спросила Оленька. Коварная ворсинка от папахи, всё это время щекотавшая её ноздрю, наконец, добилась своего - раздалось звонкое: - А-а-апчхи!

Она тут же прикрыла рот ладонью.

- Прощу прощения…

- Мы неподалёку от нашего лагеря, - ответил Аслан-бек, так и не удостоив женщину взглядом. - Мы ждали, когда ты придёшь в себя. Хаджи совсем рядом. Пойдём.

Ольга облегчённо выдохнула. Она поднялась, поправила измятое платье и с достоинством произнесла:

- Благодарю вас за спасение, Аслан-бек.

Но горец развернулся и, разведя ветви, скрылся в зелёной стене подлеска. Ольга возмущённо фыркнула.

- Ну каков же медведь неотёсанный!

Продраться сквозь кусты оказалось той ещё задачей. Колючки цеплялись за платье, ветки так и норовили хлестнуть по лицу, а туфли предательски скользили по влажной траве. Оленька уже набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы высказать этому «медведю» всё, что думает, как вдруг услышала приглушённый топот копыт. Прямо рядом с ней остановился вороной конь. Ольга не успела даже вскрикнуть, как почувствовала, что её талию перехватила железная рука. В следующее мгновение она уже болталась где-то в районе конской гривы.

- А-а-а-а!

- Тише! Закрой рот! - раздался над ухом голос Аслан-бека. Он прижал её к себе так крепко, что Ольга почувствовала жар мужского тела сквозь одежду. - Не вопи на все горы, мой сладкий лакум!*

Конь сорвался с места.

- Держись крепче, - прошептал горец ей на ухо, опаляя горячим дыханием. – Скоро ты будешь дома.

_________________

* Лакумы - это традиционное блюдо адыгской (черкесской) кухни, представляющее собой пышки из теста, обжаренные в большом количестве масла, то есть во фритюре. Их готовят как сладкими (для подачи к чаю), так и солёными (в этом случае их часто едят вместо хлеба).

*ГЕДЛИБЖЕ

1. Возьми курицу так, будто это твой злейший враг, и решительно разбери её на части. Промой чистой горной водой, пусть блестит!

2. Раскали сковороду так, чтобы она шипела, как Халима при виде новой сплетни. Выкладывай курицу кожей вниз. Если твоя курица росла на вольных хлебах в ауле, она сама отдаст тебе столько жира, что хватит смазать колёса телег с приданым. Обжаривай до такой румяной корочки, за которую любой джигит подарит своего коня!

3. Добавь к курице лук, нарезанный мелко-мелко. Пусть они подружатся пару минут, а потом добавляй чеснок. Запах должен стоять такой, чтобы соседи через три двора поняли: у тебя сегодня не просто обед, а настоящий праздник!

4. Пока курица жарится, приготовь главное оружие - соус. В бульоне или кипятке разведи самую густую сметану и муку. Мешай так вдохновенно, чтобы ни один комочек не посмел испортить твою репутацию идеальной хозяйки.

5. Залей курицу соусом. Как только он начнёт лениво побулькивать, бросай туда специи: соль, перец, сушеный базилик и паприку.

6. Закрой крышкой и забудь о курице на 20 минут (если курица помнит еще времена императора Николая, то на подольше). Пусть томится, впитывая в себя все соки и ароматы.

7. Готовое сокровище щедро посыпь свежей зеленью. Теперь это не просто еда, это аргумент, против которого не устоит ни один мужчина!