Глава 75

После того как за последним воином закрылись ворота, время в крепости будто застыло. Каждая минута тянулась мучительно долго, а воцарившаяся во дворе тишина давила сильнее любого шума.

Я почти весь день простояла на дозорной башне, вглядываясь вдаль до боли в глазах. Издалека ещё доносились выстрелы, эхо которых металось между скал. Но потом стихли и они. И это безмолвие была самым страшным. Неизвестность пугала.

Наступил вечер, окутав горы прохладным синим туманом, а новостей всё не было. Потом пришла тяжёлая бессонная ночь. Дахэ-нана сидела в углу, перебирая чётки, её губы беззвучно шевелились в молитве. Зарема подливала масло в лампы, заваривала чай. Её руки заметно дрожали. Служанки тоже тихо молились. Кто Аллаху, а кто Иисусу Христу. Шёпот мусульманских зикров* переплетался с тихой молитвой «Отче наш». Каждая женщина просила об одном: чтобы те, кто ушёл, вернулись живыми.

Я же мерила комнату шагами, а в голове, как чёрные птицы, кружились дурные мысли.

«Почему Измаил не возвращается? Ведь выстрелы давно затихли! Если они победили, почему их нет? А если…».

Пришёл хмурый рассвет. Где-то далеко за горными хребтами слышались раскаты грома. Я только успела ополоснуть лицо прохладной водой, пытаясь смыть усталость бессонной ночи, как со двора послышались громкие голоса. Накинув на голову шаль, я быстро спустилась вниз, надеясь увидеть мужа. Но стоило мне завернуть за угол, как перед глазами возникла пугающая картина: едва удерживаясь в седле, посреди двора застыл одинокий всадник. Его черкеска была изорвана, лицо залито кровью, а левая рука безвольно висела плетью. Горцы, которые остались охранять крепость, при моём появлении опустили головы, пряча глаза. Я почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Воины расступались передо мной, но никто так и не решился поднять взгляд.

Я остановилась в паре метров от всадника.

- Кто этот человек?

В ту же секунду новый раскат грома, уже более близкий и яростный, сотряс небо над крепостью, словно отвечая мне. Всадник поднял голову, и я узнала в нём одного из тех, кто уезжал вчера вечером вместе с мужем.

- Князя больше нет, бийче… Мы попали в засаду в теснине... Разбойники ждали нас на кручах. Я лично видел, как Измаил-бея окружили. Его конь пал под ним, а сам он сражался до конца. Но пуля настигла пши… Он упал в пропасть...

Я даже не покачнулась. Тело в одно мгновение превратилось в камень.

- Я скакал сюда, не жалея коня, - прошептал всадник, - чтобы ты знала. Чтобы аул успел подготовиться к обороне…

В тишине, наступившей после этого страшного рассказа, раздался тихий голос кого-то из воинов:

- Инна лилляхи ва инна иляйхи раджиун... («Воистину мы принадлежим Аллаху и к Нему вернёмся...»)

Я слышала этот шёпот, и мне казалось, что эти слова забивают последний гвоздь в сердце. В голове пульсировала только одна нелепая, абсурдная мысль: «Как Измаила может не быть, если его запах всё еще остался на моей одежде? Как князя может не быть, если его сердце билось под моей щекой всего несколько часов назад?».

Мир вокруг стал каким-то плоским и чужим. Горцы вокруг, их сокрушённые лица, раскаты грома - всё это стало лишь декорацией в дурном спектакле. Слёз не было. Они кипели внутри.

Я медленно перевела взгляд на всадника. Что-то в его рассказе, какая-то крошечная деталь кольнула сознание, но горе всё ещё было слишком ослепляющим, чтобы я могла сосредоточиться. Мои ногти до боли впились в ладони, когда я сжала кулаки. И именно эта боль вернула мне способность мыслить. Взгляд переместился с окровавленного лица горца на его коня.

- Замолчите! - резко приказала я. Молитва оборвалась на полуслове. Воины с недоумением повернули ко мне головы. Воцарилась мёртвая тишина. - Ответь мне, куда ты ранен?

Мужчина тяжело выдохнул и прохрипел:

- Сабля полоснула по голове... и рука… Пуля прошла навылет, бийче... Кровь никак не уймётся...

Я посмотрела на его пропитанную кровью черкеску. Пятно было огромным, оно покрывало почти весь рукав и бок. Любой другой человек при такой кровопотере уже не смог бы держаться в седле, не то что связно говорить.

- Помогите ему спуститься, - скомандовала я нукерам. Двое горцев подхватили раненого и осторожно опустили на землю. – Дайте мне нож!

Когда в руку лёг острый кинжал, я присела рядом с мужчиной и, не колеблясь, разрезала плотную ткань рукава его черкески, а затем и рубахи. На оголённом предплечье действительно была рана. Но это не была рваная дыра от пули, прошедшей навылет, как он утверждал. Это был ровный, длинный, но подозрительно неглубокий разрез, какой бывает от острого ножа. Кровь на коже уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную корку, в то время как на одежде она выглядела подозрительно свежей.

- Говоришь, пуля? Но это след от ножа, который расположен именно так, как удобно было бы полоснуть себя правше по левой руке.

Я резко сорвала с его головы пропитанную «кровью» повязку. Под ней не обнаружилось никакой глубокой раны от сабли, лишь небольшая ссадина, которая едва ли могла вызвать такое обильное кровотечение.

- Ты говоришь, что мчался сюда во весь опор, не жалея ни себя, ни коня, чтобы предупредить нас? Но его бока не ходят ходуном, он не взмылен... Лошадь, которая неслась во весь опор, должна была пасть замертво у этих ворот. А твой конь даже не загнан! Он просто устал от недолгой прогулки. Так кто ты такой на самом деле? И чьей кровью облился, прежде чем въехать в наш двор с этой ложью? Надеялся, что в панике никто ничего не заметит?

По двору прокатился угрожающий ропот. Горцы, ещё минуту назад скорбевшие о своём князе, теперь смотрели на всадника, как на ядовитую змею, заползшую в дом.

- Ты думал, что я просто женщина, которая утонет в слезах и потеряет разум от горя? - я наклонилась к бледному от страха вестнику так, что он мог видеть лишь холодный блеск моих глаз. - Ты ошибся. Если я сейчас отойду в сторону и позволю мужчинам поступить по чести, твоя смерть будет долгой. Ты будешь молить о пуле. Говори, кто тебя послал? Говори! Или я клянусь, что сама отдам тебя им на растерзание!

- Пощади, бийче! Пощади! – лихорадочно зашептал предатель. - Абреки знали, что русские не оставят крепость без защиты, пока князь жив. Но если до них дойдёт весть, что пши мёртв, войско отправится на помощь «остаткам» отряда! Они ждут, когда русские войска покинут лагерь, чтобы войти сюда!

Ничего не ответив, я выпрямилась.

- Отрежьте ему язык и заприте до возвращения князя. Пусть Измаил сам решит, какой смерти достоин этот человек.

Горцы подхватили предателя под мышки и поволокли прочь. Я же направилась к башне. Поднявшись в свои покои, вышла во внутренний дворик и сорвала с головы шаль. Мне было невыносимо душно. Подойдя к каменной чаше, я, не раздумывая, опустила голову в воду. И держала, пока лёгкие не начали гореть от нехватки воздуха. Когда я резко поднялась, холодные колючие струйки побежали по лицу, застилая глаза, затекая за шиворот, пропитывая бархат платья. Но этот холод остановил внутреннюю дрожь.

- Бийче! Аллах! Да что ж это такое! - раздался испуганный голос Заремы. Вдова бросилась ко мне. - Пойдём скорее!

Она повела меня обратно в покои, промокнула волосы мягкой тканью, затем помогла снять мокрое платье и буквально заставила лечь под одеяло.

- Отдыхай, бийче. Всё будет хорошо, мне сердце подсказывает... - шептала моя помощница, заботливо подтыкая края одеяла.

За окном мигнула ослепительная вспышка молнии и загремел гром. Гроза, которая так долго зрела в душном воздухе, наконец обрушилась на землю. Шум дождя, забарабанившего по крыше, слился в один монотонный успокаивающий гул. И вскоре глубокий сон накрыл меня мягкой волной.

Мне снилось ущелье, заполненное синим туманом, и чей-то голос, зовущий по имени. Постепенно туман начал рассеиваться, уступая место ощущению тепла и лёгкому прикосновению. Кто-то перебирал мои волосы. Я открыла глаза. В комнате царил мягкий полумрак, разбавленный редкими вспышками затихающей грозы за окном. На краю кровати сидел Измаил. Его белая рубашка была расстегнута у ворота, ткань на плече и груди потемнела от крови, а лицо осунулось от усталости, но князь смотрел с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

- Измаил... - я приподнялась и прикоснулась к лицу мужа. Он перехватил мою руку, прижал к своим губам.

- Си псэ... (Душа моя...), - прошептал Измаил на кабардинском. - Мои воины наперебой рассказывают о бийче, которая одним взглядом заставила шпиона дрожать от страха. Моя умная, наблюдательная княгиня... И, как оказалось, очень жестокая. Отрезать язык тому, кто принёс ложь в мой дом… Ты истинная жена князя гор.

Муж обнял меня, притягивая к себе, и начал тихо напевать:

- Уи нэгум нэху мазэр къыщыщIэдзэу… В твоём лице сияние луны берёт начало…

Твои глаза - две звезды в ночном ущелье, и если они погаснут, мир станет слеп.

Ты - моя крепость, что крепче гранита, ты - мой мёд, что слаще горного цвета.

Дахэ-набэ, моя прекрасная... пока ты ждёшь меня, смерть не смеет коснуться моей черкески…*

________________

* Зикр - это исламская практика, которая заключается в поминании Аллаха: многократном произнесении молитвенных формул с прославлением Бога, Его имён и качеств. В широком смысле к зикру относят любое действие, которое напоминает человеку о Боге и помогает ему помнить о Нём.

* В главе использован фрагмент аутентичной народной адыгской (кабардинской) песни, зафиксированной в антологиях кавказского фольклора XIX века. Эти строки относятся к древнему пласту лирических песен, которые веками передавались из уст в уста и исполнялись джегуако - народными сказителями и поэтами-импровизаторами. В культуре Кабарды того времени знание лирики и умение цитировать подобные песни считалось признаком высокого происхождения и благородства («адыгэ хабзэ»).