Глава 78

Мы с Измаилом стояли чуть поодаль от источников, наблюдая за строительством. Фундамент главного корпуса был полностью готов, и над ним возвышались стены первого этажа. Для строительства рабочие использовали местный тёсаный камень. Арки будущих огромных окон уже были выведены, и сквозь них гулял тёплый августовский ветер. Вокруг здания вырос целый лес из деревянных лесов. Строители, как муравьи, сновали по ним вверх и вниз, таская ведра с известковым раствором. На больших телегах подвозили сосновые балки для перекрытий, и их терпкий смолистый аромат щекотал ноздри.

- Смотри-ка, - я прищурился от яркого солнца, прикрыв глаза ладонью. - Ещё совсем недавно здесь только колышки торчали из земли, а теперь я уже вижу, где будет парадный вход.

- Люди стараются, - ответил князь, не отводя внимательного взгляда от рабочего процесса. - До холодов нужно успеть накрыть крышу.

Главный корпус обещал быть внушительным. Оазис цивилизации среди дикой природы. Судя по прогнозам и тому, как спорилось дело, лечебница действительно имела все шансы встретить зиму под надежной кровлей. А ещё рабочие расчистили площадку, убрав камни и колючий кустарник. На ней я планировала расположить галерею с бюветами.

- Завтра мы отправляемся в мое имение на праздник, – Измаил повернулся ко мне. -- Полагаю, что теперь неуёмной энергии тётушки и... скажем так, избыточному вниманию к делам окружающих супруг найдёт более достойное применение. Малх-гуащэ будет полностью поглощена заботами о собственном очаге и только.

Я невольно улыбнулась в ответ.

- Но кто же станет присматривать за женской половиной дома?

- Правильнее всего, если бы этим занималась ты, бийче, - задумчиво ответил Измаил. - Но теперь это вряд ли возможно. Этим строительством ты всё перевернула с ног на голову... Дахэ-нана уже немолода, и ей будет тяжело нести на себе весь груз забот о большом доме в одиночку. Возможно, нам придётся вернуть в имение Зарему.

Это было умно… Своим решением князь разведёт по разным углам вдову и профессора, чтобы не было пересудов или лишнего беспокойства. Ведь после того, как Карл Иванович фон Шток переехал в лагерь, моя помощница совсем загрустила.

«Как изящно ты расставляешь фигуры на шахматной доске, Измаил...», - подумала я, чувствуя лёгкий укол грусти за Зарему. Так не должно быть. Но и изменить что-то было не в моих силах.

В наступившей тишине раздалось деликатное покашливание, а потом голос профессора:

- Э-э-э... прошу прощения, ваше сиятельство... Я случайно стал невольным свидетелем вашего разговора с княгиней...

Мы с мужем обернулись. В нескольких метрах от нас стоял Карл Иванович. Он сжимал под мышкой свою папку и так неистово протирал очки платком, что казалось, стекла вот-вот треснут. Глаза учёного, близоруко щурившиеся, казались совсем крошечными.

- Я слушаю вас, профессор, – Измаил нахмурился.

- Мне очень неловко... и я отлично помню нашу прошлую беседу о... кхм... вашей родственнице, - запинаясь, начал Карл Иванович. Он, наконец, водрузил очки на переносицу и посмотрел прямо в суровое лицо князя. - Но, находясь здесь, на пороге великих открытий и новых начал, я вынужден сказать, что это вопиющая несправедливость по отношению к женщине!

Брови Измаила сошлись у переносицы ещё сильнее.

- Ваше сиятельство! Я готов предложить руку и сердце госпоже Зареме! – голос профессора сорвался на фальцет. - Она - редчайшей души создание! В этой женщине такая бездна доброты, такая тихая, самоотверженная заботливость, какой я ещё не встречал!

- Потому что это кавказская женщина! - рявкнул князь. Профессор осекся на полуслове, втянув голову в плечи. Глаза князя сверкали из-под нависших бровей, как два раскалённых угля. - И как раз поэтому вы не можете на ней жениться! Зарема — дочь гор! Между вами пропасть! Вы человек другой веры, другого мира!

- Вы не имеете права, - тихо, но с неожиданной твёрдостью произнёс Карл Иванович, глядя прямо в разъяренные глаза князя. - Счастье человека выше ваших мёртвых законов...

- Наши законы живы, пока жив я и мой народ! Разговор окончен, профессор. Завтра Зарема едет в имение. А вам стоит подумать о возвращении в Петербург! – рявкнул муж. – Надеюсь, вы сделаете правильные выводы!

Всю обратную дорогу муж молчал, а меня снова терзало острое чувство несправедливости. Да как же так?! С одной стороны, здесь, на Кавказе, уважение к женщине было глубоким, почти сакральным. Но за всем этим почтением скрывалось полное отсутствие её собственной воли. Мужчины поклонялись образу, но приносили в жертву живое сердце…

Собирая вещи в дорогу, Зарема судорожно смахивала рукавом набегающие слёзы. Повышение статуса её совершенно не радовало, скорее она воспринимала его как пожизненное заключение. Рассказывать вдове о том, что профессор просил её руки у князя, я не стала. Зачем знать о возможности счастья, если дверь уже заперта на все засовы?

Нет, оставить всё вот так – значит признать поражение. Я решительно направилась в покои Дахэ-наны.

- Проходи, бийче, - пригласила она, указывая на место рядом с собой. – Садись. Я вижу, тени легли на твоё лицо. Расскажи всё нане, дитя…

Бабушка князя слушала, не перебивая. Она задумчиво положила подбородок на набалдашник своей трости и долго молчала, глядя в одну точку.

- Я так и знала, что этим закончится… Предупреждала… - наконец вздохнула Дахэ-нана. - Горянка не может выйти замуж за иноверца, это закон. Я понимаю, что сердце порой, как дикий конь, который не разбирает троп… Ты хочешь помочь всем, моя добрая бийче. Но здесь нужна великая хитрость... Эх, была не была! Поможем Зареме!

- Но как? – с надеждой, шёпотом поинтересовалась я. - Как мы заставим Измаила изменить решение?

- Всё очень просто, бийче, - Дахэ-нана понизила голос, и в её глазах появился хитрый блеск. - Русский учёный спасёт меня от смерти. У нас нет долга выше, чем долг жизни. Если человек вырывает тебя из рук Азраила, ты становишься его вечным должником. И что бы он ни попросил, отказать - значит покрыть свой род таким позором, который не смыть... Как только мы вернёмся из имения, я лично поговорю с профессором. Только Зарема знать об этом не должна.

- Но она же так страдает... Если вдова узнает, что есть шанс...

- Вот именно! Если сердце Заремы вспыхнет радостью, это увидят все. Не дай Аллах, Измаил поймёт, что здесь затевается хитрость. Пусть плачет. Ты должна быть твёрдой, бийче, - бабушка князя накрыла мою руку своей сухой тёплой ладонью. - Иногда, чтобы спасти человека, нужно позволить ему ещё немного помучиться в неведении.

* * *

Солнце уже начало прятаться за остроконечные пики гор, окрашивая небо в густой багрянец, когда мы въехали в ворота имения. Я отчётливо вспомнила, как впервые переступила порог этого дома. Тогда всё казалось чужим и непонятным. Сколько же воды утекло с тех пор... Я приехала сюда пленницей обстоятельств, а теперь возвращалась как хозяйка, как женщина, обретшая на этой земле и дом, и силу, и любовь.

Двор кипел жизнью, напоминая растревоженный улей. Приготовления к свадьбе Малх-гуащэ шли полным ходом. Тянуло дымком от костров, на которых в огромных медных казанах томилось мясо. Ветер доносил дразнящий запах жареной баранины и аромат только что вынутых из печи лепёшек. Кто-то тащил охапки дров, кто-то развешивал на заборах ковры и яркие ткани, которые должны были украсить пиршество.

Но как только мы с Заремой и Дахэ-наной переступили порог женской половины, то сразу услышала завывания:

- Это не семья, это целый полк абреков! Я выхожу замуж за вдовца или становлюсь комендантом крепости?! Измаил хочет моей смерти, я знаю! Дорогой племянник решил, что я слишком мало заботилась о его доме! А-а-а-а-а-а-а!

- А ну-ка, пойдём, - бабушка князя направилась к покоям тётушки и распахнула двери.

Малх-гуащэ сидела на ковре, обложившись подушками, и рыдала, громко сморкаясь в платок. Дахэ-нана некоторое время невозмутимо наблюдала за этой сценой, а потом недовольно произнесла, посмотрев на меня:

- Она так убивается, будто её отправляют на казнь, а не в богатый дом!

Нана стукнула тростью по полу:

- Хватит, Малх! От твоего крика у меня в ушах звенит!

Тётушка тут же замолчала, а потом картинно рухнула в обморок.