Глава 79

Дахэ-нана даже не шелохнулась. Она отреагировала на «обморок» родственницы с раздражением.

- Ты посмотри на неё! Ведёт себя, как девица молодая!

Бабушка подошла к лежащей Малх-гуащэ и угрожающе занесла свою трость с набалдашником.

- Прекрати немедленно! Не позорь семью! Вставай! Или я тебя сейчас отхожу этой тростью так, что ты сесть не сможешь, а не то что лечь на брачное ложе!

Веки тётушки предательски дрогнули, но она продолжала играть роль жертвы.

- Кто это совсем недавно, - тем временем ядовито продолжала нана, - хотел выдать Зарему за престарелого муллу из дальнего аула? Кто пел о том, что это «почтенный и благородный человек», несмотря на то, что он едва передвигает ноги и путает имена своих жён? Так отчего же ты сама теперь не хочешь выйти за благородного отца семейства?!

Малх-гуащэ распахнула глаза и села.

- Ожила, - констатировала Дахэ-нана, опуская трость. - Если я услышу ещё хоть один стон, лично выдам тебе в дорогу парочку воспитательных ударов!

Тётушка вспыхнула, открыла было рот, чтобы возразить, но тут со двора послышались громкие голоса. Кто-то приехал. А буквально через несколько минут в дверях появилась Халима. Шаль съехала набок, одна из серёг запуталась в бахроме шали, но её такие мелочи не волновали.

- Ой, что творится! - выдохнула Халима, прижав пухлую ладошку к груди и закатив глаза. - Мусаил Дахшаков прибыл! Ц-ц-ц-ц-ц… Он привёз свою бийче! Идёт, будто палку проглотила, взгляд ледяной, подбородок выше гор задрала! Тонкая, как камыш, того и гляди переломится, а в глазах ни смирения, ни тепла! И платье на ней наше, кабардинское, всё по правилам, а сидит, как на чучеле! И главное, представляете, она ведь тоже русс...

Сплетница осеклась на полуслове. До неё наконец-то дошло, кто в покоях Малх-гуащэ. Рот Халимы остался открытым, она смешно хлопнула глазами, а лицо за секунду сменило пять оттенков красного.

- ...рус... русски-и-и-и-им... манерам обучена, видать! Я говорю — красавица! Сразу видно - благородная кровь! Но наша-то! Наша бийче, как лебедь! Беленькая, светленькая, кожа — будто сливки, честное слово! Не чета Дахшаковой!

Продолжая рассыпаться в лести, Халима попятилась к дверям. И как только её пятки коснулись порога, развернулась и припустила бежать по коридору.

«Ещё одна русская жена?.. Как странно и... как неожиданно, - пронеслось у меня в голове. - Кто она? Откуда приехала? Из столичного Петербурга или, может быть, из провинции? Каким образом сложился их союз с этим Мусаилом? Был ли это политический расчёт или, что ещё невероятнее для этих мест, настоящая безумная страсть, ради которой князь пренебрёг обычаями?».

В груди шевельнулось странное щемящее любопытство. Мне вдруг до боли захотелось поговорить с этой женщиной. Просто услышать родную речь, в которой нет акцента, обсудить мелочи, понятные только нам двоим.

Дахэ-нана подошла ко мне и сказала:

- Мусаил Дахшаков - наша кровь, наш близкий родственник. Его свадьба состоялась в то же время, что и ваша с Измаилом. Это важный союз для двух родов. И тебе нужно принять его бийче. Ты здесь хозяйка. Тебе стоять на пороге и тебе показывать гостье, что этот дом живёт по законам чести и гостеприимства.

- Что мне нужно сделать? Научите меня, - попросила я.

Поманив меня пальцем, нана тихо произнесла:

- В Кабарде гость - это подарок от самого неба. Но ты не должна бежать ему навстречу, как служанка за упавшей монетой. Ты бийче — лицо этого дома. И твои руки не должны висеть плетьми. Сложи их впереди, чуть ниже талии - правую на левую, но так, чтобы рукава платья не закрывали кисти. Это знак того, что твои руки чисты, а сердце открыто. Ты не должна кланяться, а лишь слегка наклонить голову и сказать: «Къеблагъэ» - добро пожаловать. Потом проводи гостью в покои, и пока она не сядет, ты тоже не имеешь права садиться. И самое главное, если Дахшакова преподнесёт тебе подарок, прими его обеими руками. Никогда не бери одной – это оскорбление. Иди.

В галерею я вышла как раз в тот момент, когда гостья в окружении служанок ступила на первую ступень лестницы. Увидев меня, Дахшакова остановилась. Она была удивительно хороша. Из-под расшитой серебром шапочки выбивались пряди густых, тёмных, как южная ночь, волос. Тонкий, чуть вздёрнутый нос придавал лицу заносчивое выражение, как и чётко очерченные пухлые губы. Но больше всего поражали глаза бийче. Они были насыщенного густого синего оттенка, как глубокое горное озеро.

- Къеблагъэ! - произнесла я, слегка склонив голову, как учила нана. - Добро пожаловать в дом Таусултановых. Пусть твой отдых у нас будет мирным.

Взгляд гостьи прошёлся по мне с головы до ног.

- Спасибо за гостеприимство, — ответила она и сделала знак рукой. Одна из служанок подошла ближе, держа в руках обтянутый вишнёвым бархатом ларец с серебряными замочками. - В знак моего почтения к вашему дому и радости от нашей встречи прими этот скромный дар.

Дахшакова сама приоткрыла крышку. Внутри лежала золотая брошь-застёжка. В центре её красовался огромный, чистой воды изумруд. Я приняла подарок, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

- Красота этого украшения может сравниться только с благородством твоего сердца. Проходи в дом.

В глазах гостьи на секунду отразилось нечто похожее на иронию.

- Тебе никогда не хотелось кричать от нелепости происходящего?

- Регулярно, - заговорщицки улыбнулась я, и между нами в этот момент словно проскочила искра понимания. – Давай же, проходи, бийче.

Я проводила Дахшакову в главную комнату женской половины и указала ей на почётное место, а сама присела напротив. Через несколько минут в комнату одна за другой начали входить служанки, неся подносы. На них возвышались горы пышных лакумов, лежали прозрачные ломтики копчёного сыра и стояли маленькие пиалы с мёдом. А ещё калмыцкий чай - тягучий, солёный, сдобренный молоком и сливочным маслом, как того требовал обычай.

Я дождалась, пока служанки расставят последние пиалы, и распорядилась:

- Оставьте нас. Мы позовём, когда понадобится.

Гостья кивнула своим служанкам, и те вышли следом. Я же посмотрела на неё и заговорила на русском, наслаждаясь каждым звуком родной речи:

- Никогда не думала, что встречу здесь женщину своего мира, в таком же статусе.

- Боже мой, - воскликнула она, беря меня за руки. - Ты даже не представляешь! Я в тебе увидела своё отражение! Расскажи мне, как ты ужилась здесь? Как ты не сошла с ума в этом бесконечном круговороте запретов?

Я посмотрела на наши сплетённые руки, и перед глазами пронеслись первые месяцы моей жизни здесь.

- Было тяжело, но в какой-то момент я просто перестала сражаться с ветром. Я приняла свою судьбу. Мне по-настоящему нравится то, что я делаю. Я больше не гостья в этом мире…

- Иногда мне кажется, что я в состоянии вечного стресса… – хмыкнула она.

Я замерла с пиалой в руках и выдохнула, чувствуя, как по коже поползли мурашки:

- Что ты сказала?

- Что? – Дахшакова бросила на меня быстрый взгляд.

В этот момент двери комнаты отворились, и на пороге возникла худая, затянутая в глухое чёрное платье фигура. На голове незнакомки красовался накрахмаленный чепец. Женщина обвела комнату взглядом, в котором сквозило такое неодобрение, будто она обнаружила нас не за чаем, а за игрой в карты на раздевание.

- Софья! Вот ты где!