Глава 83

Наконец Казбич дал знак остановиться на привал у старого родника. Горец спрыгнул на землю, стащил похищенную Малх-гуащэ с коня и раздражённо воскликнул:

- Вах, мама родная... «Русская княгиня — тонкая, как тростинка, нежная, как облако»? - он с гневом посмотрел на бурку, в которой всё ещё яростно извивалась пленница. - У этой «тростинки» что, кость из чистого свинца отлита?!

Второй абрек опустился на траву и, обхватив голову руками рявкнул:

- Казбич, брат, пристрели меня прямо здесь! Я больше не могу! Пока мы скакали, эта женщина успела проклясть мой род до седьмого колена и трижды пообещать, что пши сделает из моей папахи подстилку для ишака! Она не замолкала ни на секунду! У меня в ушах теперь звон, будто по голове целый час били медным тазом!

Он на секунду замолчал, прислушиваясь к яростным звукам, которые издавала «княгиня».

- Слышишь? Сейчас как вылезет… Казбич, если бийче такая тяжёлая, значит, в ней силы, как в трёх джигитах. Мы точно княгиню украли?

- Это точно она, Аскер! - буркнул тот. - Свяжи женщин хорошенько и дай им хоть немного воздуха, а то задохнутся ещё…

Аскер, ворча под нос проклятия, поднялся. Он снял с луки седла две верёвки, которые обычно служили для привязи строптивых жеребцов, и решительно направился к одной из бурок. Горец стянул пленницу так плотно, что она стала похожа на младенца в пелёнках. А потом раздвинул края бурки. Лицо Малх-гуащэ приобрело оттенок спелого помидора. Её густые брови, любовно смазанные медовой водой для идеальной гладкости и блеска, теперь жили каждая своей жизнью. От жары, пота и ворсинок овечьей шерсти сироп превратился в клей: одна бровь яростно торчала вверх, а вторая загнулась вниз.

- Ты! Сын плешивого осла! Будешь в конюшне навоз чистить до конца своих позорных дней!

Аскер вытащил из-за голенища своего сапога грязную, пропитанную пылью дорог и потом обмотку для ног.

- Слушай сюда, «солнцеликая», - прошипел он, поднося это «ароматное» оружие к самому носу тётушки. - Если не закроешь свой рот, я заткну его вот этой тряпкой.

Малх-гуащэ мгновенно захлопнула рот. Она лишь яростно раздувала ноздри и пыхтела, как паровоз, прибывающий на станцию с опозданием. Аскер перешёл к Халиме и принялся связывать.

- О-о-о, Аллах Всемогущий! – завопила она. - Видишь ли Ты этих разбойников?! Ослепи их!! Ишь ты, как затягивает путы, собака! Шайтан тебя заждался в преисподней, чтобы жарить на медленном огне за то, что ты тряс меня на этой кляче!

- Значит, и твой рот просит моей портянки?! - рявкнул Аскер, замахиваясь тряпкой. - У меня две ноги, женщина! Хватит на обеих!

Халима скривилась и замолчала. Воцарилась благословенная тишина.

Через некоторое время измотанные нескончаемыми воплями горцы уснули. Над ущельем поплыл басовитый храп. Малх-гуащэ поняла: это её шанс. Было не просто жарко, ей казалось, что она плавится. Тётушка начала извиваться. Она крутила бедрами, изгибалась позвоночником и совершала такие волнообразные движения, которым бы позавидовала любая восточная танцовщица.

- Вах! – прошептала Малх, задыхаясь от натуги и чувствуя, как очередная капля пота щекочет ей нос, - если бы я так изгибалась в танцах, ни один джигит бы не устоял!

Наконец верёвка ослабла, и пленница задвигалась ещё яростнее, напоминая кобру, пытающуюся вылезти из старой кожи. Вскоре её правая рука вырвалась на свободу.

- Алхамдулиллах!

Через минуту Малх полностью выбралась и, встав на четвереньки, поползла к соседнему свёртку. Из бурки, где лежала Халима, доносились звуки, которые могли бы напугать даже бывалого воина. Сплетница не просто храпела - она исполняла целую ораторию. Сначала шёл длинный свистящий вдох, потом утробное рычание, а заканчивалось всё коротким возмущённым всхлипом «М-м-м-недодали!»… Похоже, ей снились горячие хычины.

Тётушка подползла поближе и затрясла родственницу за плечо.

- Халима! Проснись и заткни свой бурдюк!

Но та лишь громко причмокнула и выдала такую трель, что кони испуганно попятились. Малх замерла, прижавшись к земле, а потом снова затрясла Халиму.

Та всё-таки открыла глаза и уставилась на тётку князя с таким потрясением, будто увидела восставшего из могилы предка. В лунном свете лицо Малх с «танцующими» бровями выглядело пугающе.

- Мама дорогая, шайтан?! - выдохнула Халима, набирая в лёгкие воздуха, чтобы закричать.

- Тссс! – тётушка зажала ей рот ладонью. - Это я! Сейчас тебя развяжу!

Малх-гуащэ с трудом, но справилась с узлом. Кряхтя и отдуваясь, Халима вылезла из бурки.

- Ох, Аллах - запричитала она. - Что делать будем?

- Молчи! — скомандовала Малх. - Вон те кусты, видишь? Нам нужно туда!

Подхватив подолы платьев, женщины припустили к заветным зарослям. Но едва дамы ворвались в них, как попали в шипы ежевики. Они продирались сквозь колючки, охая и ахая. И Халима вдруг выдохнула:

- Ойбай!

Земля ушла из-под ног, и родственницы с визгом полетели вниз по крутому склону. После ужасных кувырков они приземлились в густую траву. Первой подала голос Малх. Она лежала на спине, глядя в звёздное небо:

- Халима... у меня болит каждая косточка…

- Ох, Аллах, если я выживу, я три дня буду молчать! Нет, два... ну, хотя бы до обеда! – простонала та. А потом вдруг настороженно прислушалась. – Что это? Ты слышишь?

Хр-р-р-р... Фых!

Тяжёлое влажное сопение. Совсем рядом.

- Это медведь… - испуганно отозвалась Малх-гуащэ.

- О, Аллах! О, великий милосердный Творец! - завыла Халима. - Малх, делай что-нибудь! Прикажи ему уйти!

В этот момент кусты орешника раздвинулись, и в серебристом свете луны показалась огромная медвежья морда. Медведь заинтересованно облизнулся. Его маленькие глазки блестели, как пуговицы на черкеске. Миф о том, что почтенные кавказские женщины ходят медленно и величественно, был разрушен в ту же секунду.

Малх-гуащэ вдруг обрела скорость горной лани, у которой под хвостом висела тряпка, смоченная скипидаром. Она в один прыжок преодолела расстояние до большой сосны и принялась карабкаться по ней. Халима лезла следом. Тётушка обдирала ладони о кору и нещадно пинала свою компаньонку, которая пыталась схватиться за её подол.

- Не тяни ты меня вниз, грешница!

- Сердца у тебя нет, несчастная!

Кое-как, пыхтя, сопя и обмениваясь любезностями, женщины примостились на ветвях. Малх-гуащэ устроилась повыше, обняв ствол, а Халима дрожала «этажом» ниже, подпирая мягкое место родственницы своей головой.

Медведь же расхаживал вокруг сосны. Он то и дело вставал на задние лапы, вытягивал морду и шумно втягивал носом воздух.

- Он на меня смотрит! - икнула сплетница. - Будто я свежий чурек с пылу с жару!

- Не льсти себе, Халима, - отозвалась сверху тётушка. - Он смотрит на меня. Чует благородную кровь!

Тем временем медведь подошёл к дереву, обхватил его и тряхнул.

- Ой, м-м-мамочки! - завыла Халима, вцепившись в ствол. - Эта зверюга нас стряхивает, как спелые груши!

И тут раздался хруст. Не выдержав веса «солнцеликой» госпожи, ветка сломалась. Малх-гуащэ полетела вниз. Зверь стоял на задних лапах, вытянув шею и разинув пасть. Тётушка обрушилась на хищника, как кара небесная. Медведь даже не понял, что его убило. Его шея неестественно вывернулась, а изо рта вывалился язык.