Глава 85

В покоях было душно, золотистый свет масляной лампы рассеивал темноту, но она всё равно клубилась по углам. Я сидела на кровати, задумчиво глядя перед собой. Кому понадобилось похищать Малх-гуащэ? Может, это способ надавить на Измаила? Или же целью была вовсе не тётушка? Что, если похитители просто ошиблись?

Мысли прервали странные звуки, доносящиеся с улицы. Дурное предчувствие сразу же охватило меня, и, забравшись на сундук, я открыла окно. Звуки стали отчётливее. Лязг металла, тяжёлое дыхание… Я попыталась хоть что-то разглядеть в темноте, но видела лишь кружащиеся силуэты и тусклый блеск стали в свете луны.

Спрыгнув с сундука, я вышла из комнаты, почти бегом миновала коридоры и вылетела на крыльцо, ведущее во внутренний двор.

- За женской половиной в саду кто-то дерётся на кинжалах! Там чужой! – крикнула я мужчинам, сидящим у костра.

Горцы мгновенно вскочили на ноги и бросились туда. А я, наплевав на приличия, помчалась следом. И, завернув за угол, сразу увидела в свете факелов сидящего на земле юношу. Тонкий аромат ночных цветов смешался с металлическим запахом свежей крови. Похоже, парень был ранен. Я нахмурилась. Его лицо показалось мне знакомым. Да это же тот самый мальчишка, которому я делала массаж сердца и из-за которого меня сослали в далёкую крепость!

Мой взгляд метнулся в сторону, туда, где на камнях лежало тело. Мурзабек. Бывший наиб из аула. Картина стала ясна: он пришёл по мою душу, но на пути этого матёрого волка встал молоденький парнишка.

Горцы обступили юношу, в их голосах слышалось нескрываемое восхищение.

- Уложить взрослого джигита в одиночку... У парня сердце льва!

- Настоящий мужчина вырос, - подхватил другой. - Наш князь будет гордиться таким воином.

- Отведите парня в дом, - громко сказала я. – Я осмотрю его рану.

Даже если горцам это показалось неприличным, возразить они всё равно не посмели. Двое джигитов аккуратно подхватили юношу под руки. А я поспешила обратно. Нужно было распорядиться, чтобы служанки принесли горячей воды и перевязочный материал.

Мужчины уложили раненого на тахту, и вскоре в комнату вошла Зарема. Они с Фёклой принесли чистую ткань, мази и таз с водой. Когда мы сняли с парня черкеску и рубаху, я тяжело вздохнула. Рана была непростой. Кинжал Мурзабека вошёл глубоко в дельтовидную мышцу.

- Зарема, слушай меня внимательно, - прошептала я. - Мне нужны самые тонкие шёлковые нити и игла. А ещё принеси самую крепкую медовуху.

Когда вдова вернулась со всем необходимым, я налила полную чашу и поднесла к губам юноши:

- Пей.

Подрагивая, парень сделал несколько глотков, закашлялся, но подручный анестетик. Его бледные щеки тут же вспыхнули лихорадочным румянцем. Я огляделась и увидела на столе небольшой кусок чистой вываренной кожи. То, что нужно.

- Зажми зубами, - приказала я и вложила молодому горцу в зубы кожаный валик.

Юноша покорно сжал челюсти. В его глазах на секунду мелькнул страх. Я взяла иглу и поднесла к огню.

- Зарема, держи свет ближе. Фёкла, прижми его здоровое плечо к тахте.

Тугая кожа парня поддалась, и игла вошла с негромким хрустом. Парень замычал сквозь стиснутые зубы, его тело выгнулось струной.

- Молодец, терпи... ты же герой, ты врага одолел, - шептала я, протаскивая шёлковую нить.

Бледная, как полотно Зарема тоже подбадривала молодого человека:

- Ты настоящий мужчина! Твоя мать может гордиться, какого джигита она вырастила.

Фёкла тоже не выдержала:

- Терпи, голубчик, терпи, миленький. Мы тут все за тебя молимся. Господь силы даст, скоро кончим мучить-то...

Второй стежок, третий... Лоб юноши покрылся крупным холодным потом. Его пальцы так сильно впились в край тахты, что ногти побелели. Он не кричал, только из-под прикрытых век катились слёзы.

- Ещё чуть-чуть... последний узел, - прошептала я, завязывая нить и обрезая концы. После чего густо смазала шов лечебной мазью.

Парень обмяк. Кожаный валик выпал из челюстей, которые он, наконец, расслабил. Бедняга был абсолютно мокрым: волосы прилипли ко лбу, и тонкие струйки стекали по лицу за воротник. Его глаза подёрнулись туманной дымкой беспамятства. Вдруг горячие дрожащие пальцы юноши вцепились в моё запястье, потрескавшиеся губы прошептали:

- Анэ… умыкӏуэж… (мама, не уходи)

Юноша притянул мою ладонь к своей щеке. В этот миг он не был воином, сразившим наиба. Он был просто мальчиком, которому невыносимо страшно и больно.

У меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил комок. Я опустилась на колени рядом с тахтой, не убирая руки. Моя вторая рука легла на мокрый от пота лоб, осторожно отводя липкие пряди волос.

- Тише, тише, мой хороший… - прошептала я. - Я здесь. Всё уже прошло.

- Анэ... анэ... укъыздэгъуэгурыкӏуэ… (мама, останься со мной).

- Я не уйду. Спи, - пообещала я, поглаживая паренька по голове. А потом тихо запела: - Ах ты, ноченька, ноченька тёмная... Ой да, тёмная, разбессонная...

Под звуки моего голоса парень начал затихать. Его веки медленно опустились, и по лицу разлилось какое-то детское, беззащитное умиротворение. Ему было совершенно всё равно, на каком языке пелась эта песня. Для измученного сознания, блуждающего в сумерках между болью и забытьём, слова не имели смысла. Это был язык нежности, язык самой жизни, который не знает границ и национальностей…

* * *

Шамиль находился в полудрёме, когда в его сон ворвались громкие голоса. Он встряхнул головой, провёл по лицу ладонями и вышел на свежий воздух. Его брови медленно поползли вверх. На поляне у костра находились две пленницы со связанными руками. Но ни одна из них не была похожа на белокурую бийче.

Прямо перед ним стояла женщина, напоминающая пышный лакум. Из-под съехавшего набок платка вызывающе торчали растрёпанные пряди волос, обрамляя круглые щёки. На одной ноге у неё не хватало туфли. Подол некогда дорогого платья висел живописными лохмотьями. А взгляд! Этот взгляд из-под бровей мог бы заставить замолчать даже пушки. Рядом с ней стояла низенькая и такая же внушительная в обхвате спутница. У этой был длинный острый нос и хитро прищуренные глазки. А на голове почему-то красовалась папаха.

Шамиль несколько секунд молча переводил взгляд с одной незнакомки на другую. А потом посмотрел на Казбича.

- Кто это? Я приказал привезти русскую дворянку. Ты же привёз мне женщин, которыми можно таранить ворота крепости. Где белокурая лань с глазами весеннего неба?

Казбич опустил глаза и буркнул:

- Мы перепутали русскую с родственницей князя. Темно было, клянусь!

Правый глаз Шамиля дёрнулся.

- Алыхьым ещӀэ! (Аллах видит!) – взорвался он, воздев руки к небу. – Ты издеваешься, Казбич?!

Малх-гуащэ выпятила грудь и обожгла Шамиля взглядом, в котором презрения хватило бы на три конницы джигитов.

- Как можно было перепутать достойнейшую кабардинскую женщину с русской?!

Халима, стоявшая рядом, принялась неистово кивать, подтверждая каждое слово своей высокопоставленной родственницы. При этом огромная папаха поползла вниз, окончательно закрыв ей обзор.

Шамиль раздражённо скривился.

- А это ещё что такое?! Почему эта женщина в папахе?!

- Потеряла платок, пришлось отдать ей, чтобы прикрыла волосы, - угрюмо ответил Казбич.

- Вы хоть понимаете, кто перед вами?! – взвизгнула Малх-гуащэ. – За меня сотрут этот лагерь в муку! Освободите меня немедленно, или небеса рухнут вам на голову!

- А-а-а! Шайтаны! – тут же завыла Халима из-под папахи. - Мы голодные! Я не ела с тех пор, как меня завернули в бурку, воняющую старым козлом! Моя печень рыдает! Эти бездушные везли нас, как мешки с овсом! Каждая косточка болит! Вай, Аллах, Аллах!

Голоса женщин слились в такую какофонию, что у Шамиля заложило уши. Лицо его медленно наливалось багровым цветом. Он взмахнул нагайкой и рявкнул:

- Молчать!

Малх и Халима испуганно закрыли рты.

Шамиль сделал глубокий вдох и приказал:

- Накормите их, и пусть убираются! Немедленно! Клянусь, если я буду слышать эти голоса ещё пять минут, я сам сдамся русским!

- Но куда они пойдут? – Казбич изумлённо взглянул на своего предводителя.

- Всё равно! Хоть медведю в пасть! – процедил Шамиль. И после этих слов Аскер вдруг захохотал, сдвигая свою папаху назад. Все удивлённо повернули головы, а Малх-гуащэ зло поджала губы.

- Что смешного я сказал? – брови главного абрека сошлись на переносице.

- Эфенди, побойся Аллаха! - Аскер задыхался, хлопая себя по коленям. - За что ты так с медведями? Одного мы в лесу уже оставили плоским, как коврик для молитв!