Глава 86

Воздух был прозрачным и звенящим, как струна, а закатное солнце окрашивало вершины в цвет спелого персика. Но кабардинским дамам было не до эстетики. После того как Шамиль выставил их из лагеря, Казбич со вздохом облегчения отобрал у Халимы свою папаху.

- Это мужская гордость! - буркнул он, натягивая её на голову. А взамен выдал какой-то старый мешок из-под муки, который сыплющая проклятиями женщина с трудом завязала под подбородком.

Малх-гуащэ повезло еще меньше. Чтобы она не шла босиком, ей торжественно вручили чьё-то старое наследство - огромные мужские чувяки из сыромятной кожи. Обувь была размера на четыре больше ноги тётушки, и чтобы она не слетала, та привязала её верёвками.

- Ой, мои ноги! - стонала Халима, придерживая мешок, который всё норовил сползти. - Этот Шамиль — бессовестный шайтан! Накормил нас сухими лепёшками, в которых опилок больше, чем муки! У меня в животе сейчас такая война, что никакие абреки со своими набегами не сравняться! Аллах! Я выгляжу как воровка кукурузы, которую поймали и надели мешок на голову!

- Это всё твоя вина! - процедила Малх-гуащэ, разворачиваясь к родственнице. - Если бы ты придержала свой язык, я бы, может, не бродила по этим тропам как пастух!

Халима остановилась и возмущённо подбоченилась.

- Э-э-э! Это всё из-за твоего бездонного желудка! Я видела, как Шамиль смотрел на пустую корзину после того, как ты туда «заглянула»! Смела все сухие лепёшки!

Малх-гуащэ громко охнула:

- Ц-ц-ц-ц! Знатная дама не может сражаться с судьбой на пустой желудок!

- Ты съела столько, что у бедных абреков в глазах потемнело! Клянусь, Шамиль сидел и считал в уме, на сколько хватит его запасов, если ты останешься ещё на один день! Он выставил нас, потому что побоялся, что к утру “солнцеликая” догрызёт подпорки его шатра, а потом примется за него самого!

Неожиданно прозвучавший над ними раскат грома был таким мощным, что Малх-гуащэ подпрыгнула, а Халима чуть не потеряла свой мучной мешок.

- Алыхьым и псапэ! (Милость Аллаха!). Это небеса гневаются на нас из-за твоего злого языка! О, Всевышний! Мы две несчастные женщины, брошенные на произвол судьбы! Нам не хватает только молнии в макушку для полного счастья! – завопила Малх, а потом вдруг ткнула пальцем в сторону скального выступа. - Бесстыдница! Шевелись!

Тяжело сопя и подтягивая рваный подол платья, “солнцеликая” начала карабкаться вверх. А Халима с надвинутым на лоб мешком пёрла следом. Когда первые капли дождя ударили по пыльным камням, они, наконец, забрались под каменный козырёк.

В этот момент небо буквально раскололось. Полоснула ослепительная молния, и женщины принялись неистово молиться. И вдруг Малх-гуащэ, стоявшая на коленях, замерла. В паре метров от них чернело кострище. А над ним на железном треножнике висел котелок, от которого всё еще исходил едва уловимый аромат жирного бараньего бульона. Малх облизнулась, покосилась на бубнящую молитвы Халиму… И тут раздались голоса. Кто-то приближался к их убежищу.

- ...говорил я тебе, Ахмет, надо было ту корову сразу в ущелье резать! Сейчас бы не мокли, как облезлые шакалы!

Малх-гуащэ размахнулась и ударила кулаком Халиму по горбу.

- Замолчи!

Та ойкнула, а потом, услышав голоса, прошептала:

- Вай-вай… За нами пришли джинны!

Мокрые ветви кустарника раздвинулись, и оттуда показались двое мужчин. Выглядели они так, будто их только что выплюнула сама преисподняя, предварительно хорошенько пожевав. Первый был длинным и тощим, как палка, и с одним глазом. А второй — низеньким, кривоногим и таким заросшим, что из-под его косматой бороды виднелся только кончик носа. Разбойники замерли на месте, как вкопанные. Первый медленно потянулся к кинжалу, но рука застыла на полпути.

- Ахмет… - прохрипел он, не сводя своего единственного глаза с Малх-гуащэ. - Ты видишь то же, что и я?

Его товарищ, придя в себя, поправил грязный пояс и ухмыльнулся, обнажая редкие зубы. Бородач окинул взглядом пышные формы женщин, и его глаза масляно заблестели.

- Вижу, Умар, вижу… - ответил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Кажется, сегодня горы к нам особенно милостивы. Слушай, начну-ка с той, что покрупнее. На такой «подушке» я бы перезимовал без всякой бурки!

- Прочь! – тонким от страха голоском взвизгнула Малх. – Перед вами родственница самого князя Таусултанова!

Разбойники переглянулись, а затем расхохотались. Умар согнулся пополам, хватаясь за живот и указывая грязным пальцем на Халиму.

- У нашего князя, оказывается, родня по горам промышляет! Если эта пухлая - родственница, то вот это, наверное, сама княгиня? Мешок на голову надела, чтобы её ослепительная красота не выжгла глаза?

Криво ухмыляясь, Ахмет начал подбираться к Малх-гуащэ.

- Не бойся меня, ягодка моя горная... - оскалился он. - Мы тебя обогреем, приютим...

Малх начала стремительно «отъезжать» на пятой точке и вскоре упёрлась в камни кострища.

- Ну, куда же ты, душа моя? - прохрипел разбойник, одним прыжком преодолевая оставшееся расстояние и хватая тётушку за ногу. - Попалась, княжья кровь!

Это было его роковой ошибкой. Почувствовав, что её «священную конечность» лапает какой-то лесной оборванец, “солнцеликая” мгновенно забыла о страхе. В ней проснулся дух всех её предков-воинов и накопленный за день голод. Она сорвала котелок с треноги и обрушила его на Ахмета.

- Получи, пёс! - взревела Малх-гуащэ на всё ущелье.

Раздался звон, и котелок наделся разбойнику на голову до самого подбородка. Во все стороны посыпались куски разваренной баранины, и Ахмет рухнул на землю, как подкошенный. Умар же застыл, не понимая, что происходит. Его единственный глаз метался от бездыханного Ахмета к яростной Малх-гуащэ. Он засунул пальцы в рот и пронзительно свистнул.

- Ты кого зовёшь, шайтан?! - прошипела Халима. А потом, ведомая инстинктом самосохранения и диким голодом, вцепилась зубами в его щиколотку.

Умар пытался оторвать Халиму от своей ноги, но та вгрызалась в разбойника так, будто он был пропитанной специями бараньей ногой. Когда голос бедняги перешёл на ультразвук, Малх-гуащэ наградила его тем же котелком, на котором после головы Ахмета осталась внушительная вмятина. Умар упал рядом с другом, и в пещере на короткое время воцарилась тишина. Отплевываясь и тяжело дыша, Халима поднялась на ноги, повернулась к Малх, но сказать ничего не успела.

- Аллах, что тут такое?! - вдруг раздалось из кустов, и из зарослей показались ещё трое. Эти разбойники были покрупнее и вооружены до зубов. Они замерли, открыв рты, а потом медленно подняли грозные взгляды на женщин.

- О, Всевышний, прими мою душу! Сделай моё пересечение моста Сират быстрым, чтобы эти козлобородые не успели меня обглодать! – завыла Халима, воздев руки к небу.

И тут её вопли прервал крик:

- Пши, они здесь! Я нашёл их!

Откуда-то сбоку вылетел Бекас, а за ним послышался топот целого отряда. Увидев верного джигита, Малх-гуащэ почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она рухнула на колени и с гордостью выдохнула:

- Аллах, Аллах! Скажите князю, что я спасла честь семьи!

Вскоре разбойники были связаны. Пятёрку горе-бандитов привязали к лошадям, и теперь им предстояло долгое и очень позорное пешее путешествие. Халима и Малх-гуащэ сидели на сухой бурке и, обнявшись, плакали в четыре ручья.

- Посмотри-ка, что это за джигит с пши? – всхлипнула сплетница, стараясь смотреть на приближающихся мужчин так, чтобы это было незаметно.

- Какой ещё джигит? – Малх перестала плакать. – Что ты говоришь?

Тем временем к ним подошёл Измаил и воскликнул:

- Слава Аллаху, что мы успели! Вас не обидели?!

- Нет… - покачала головой тётушка. – Пусть бы только попробовали!

- Как вы здесь оказались? – князь окинул подозрительным взглядом стоянку разбойников.

- Я всё расскажу дома, - Малх ужасно хотелось посмотреть на стоящего рядом с племянником джигита.

- Тётушка, позволь тебе представить. Это Курбан-бей. Он первый вскочил в седло и предложил свою помощь в твоих поисках.

Курбан-бей? Её будущий муж?! Малх-гуащэ тут же преобразилась. Она всё же бросила на жениха быстрый взгляд и тут же отвела глаза.

Курбан Балов был невысоким, круглым и удивительно уютным горцем. Он явно знал цену хорошему хычину. Лицо джигита украшали пышные усы, живот гордо выпирал вперёд, а глаза сияли такой искренней добротой, что даже тучи над горами, кажется, начали расходиться. Отец двенадцати юношей неторопливо, с истинно мужским достоинством погладил свои невероятные усы, поправил кинжал и густым басом пророкотал:

- Увидеть вас в здравии - это лучшая награда для моих скромных седин.

От этого голоса, похожего на свежий горный мёд, у Малх-гуащэ в груди не просто защемило: там будто кто-то внезапно раздул кузнечные мехи. Ей вдруг стало невыносимо стыдно за свои гигантские мужские чувяки и за изорванное платье…