Глава 10

До самого рассвета я ворочалась, обуреваемая навязчивыми мыслями:

«Может, я перегнула палку?» - размышляла я, кусая губы и прислушиваясь к непривычным звукам за окном. Но потом зло тряхнула головой. – «Нет! Не перегнула! Значит, князь решил, что секс это инструмент устрашения? Ну, уж нет! Пусть теперь знает, что близость со мной, чёрт побери, не прогулка по парку! И вообще, что за дикость - так вести себя с женщиной? Ну, ничего... ничего...».

К утру потянуло бодрящей горной прохладой, и я уснула, превратившись в огромный кокон из шерстяного одеяла с торчащим кончиком носа.

…Мне снился высокий голубоглазый блондин с лицом ангела. Он стоял на одном колене передо мной, сидящей в цветущем саду, и страстно говорил:

- О, мадам! Я молил небеса об этой встрече! Как вы божественно хороши в этой утренней дымке! Позвольте мне коснуться вас!

Он тут же вцепился в мою лодыжку мёртвой хваткой и принялся лобызать ногу с таким энтузиазмом, что мне стало не по себе.

- Да прекратите вы слюнявить мне пятки, милостивый господин! - рявкнула я на весь сад, резко дёрнула ногой и... проснулась.

Первое, что я увидела, открыв один глаз, была морда козла. Рогатый стоял прямо у кровати и самозабвенно облизывал мою пятку, которая в порыве ночных метаний высунулась из-под одеяла. И тут раздался звук, который окончательно привёл меня в чувство. Это был громкий раскатистый хохот. Я подняла голову: у двери, прислонившись к косяку, весь в дорожной пыли, стоял князь. Он, запрокинув голову, хохотал так, что его плечи тряслись, а в глазах блестели слезы.

- Милостивый господин, значит? – закончив смеяться, выдавил он. – О, Аллах, я такого ещё не видел!

- Это вы привели животное?! – я спрятала ногу под одеяло, гневно наблюдая за мужем.

- Он сам пришёл. Видимо, дверь была открыта, и козёл почувствовал родственную душу, - в голосе мужа послышались язвительные нотки. Тут же взгляд Измаила стал холодным. - Собирайтесь. Мы выезжаем.

Князь вышел, а мне ничего не оставалось, как схватить маленькую подушку и погнать козла к выходу. Выставив непрошенного гостя за дверь, я услышала, как Измаил отдаёт приказы на улице.

- Как же бесишь! – проворчала я и рявкнула: - Фёкла!

Послышался топот, и в комнату влетела запыхавшаяся служанка.

- Где ты ходишь?! – раздражённо поинтересовалась я.

- Ой, барынечка, я вот завтрак принесла. Подавать? – она бросила на меня виноватый взгляд.

- Подавай... - буркнула я, чувствуя, как желудок начинает напоминать о себе. - И собирай вещи. Мы уезжаем.

Через минуту Фёкла притащила серебряное блюдо, на котором стояло несколько глиняных мисок. В одной была пастэ*. В другой лежал домашний сыр в рассоле и внушительный кусок мяса, густо посыпанный травами. Рядом, в небольшой мисочке источал аромат чеснока шыпс*.

Я с удовольствием поела и, умывшись, собралась в дорогу. Благо, что вещи мы особо и не распаковывали.

Путь занял добрых пять часов. Измаил всю дорогу провёл в седле. Я же сидела в душной коробке, деля пространство с испуганной Фёклой и ворохом вещей. Жара стояла немилосердная. Корсет казался орудием пыток, а на зубах скрипела пыль. Наконец карета сменила ритм, и колёса застучали по укатанному въезду. Я прильнула к окну.

Экипаж вкатился в просторный двор, обнесённый высокой каменной стеной. За ней находился длинный дом из белого камня с широкой открытой галереей по всему фасаду. Окон было немного, и они своим размером напоминали бойницы.

Карета остановилась прямо посреди двора, но Измаил даже не взглянул в мою сторону. Князь уже отдавал какие-то распоряжения слугам. Дверцу открыл пожилой казак из конвоя. Он неловко протянул мне руку:

- Пожалуйте, барыня... Доехали-таки.

Я ступила на землю, и мышцы ног после пяти часов сидения отозвались неприятным покалыванием.

- Александра Андреевна, голубушка моя, прикройтесь, Христа ради! Вон как глядят, неровён час, сглазят!

И действительно, взгляды мужчин были полны любопытства. Будто я была экзотическим зверем, которого князь притащил в клетке. Опустив вуаль, я увидела, что муж всё-таки направляется в мою сторону. Он подошёл и встал так, чтобы загородить меня от взглядов своих людей.

- Идите на женскую половину, – Измаил кивнул в сторону дальней части галереи, где за резными перилами застыла плотная фигура. – Вас ждёт моя тётушка Малх-гуащэ*.

Чем ближе я подходила, тем отчётливее понимала: тётушка не рада мне ещё больше, чем сам князь. Даже сквозь сетку вуали было видно, что её просто распирало от собственной значимости. И не только от неё. Малх-гуащэ была маленькой, но удивительно объёмной. Щёки женщины буквально лежали на плечах, плавно переходя в солидный второй подбородок. С левой щеки изюминой свисала крупная родинка. На тётушке было красивое платье из тёмно-вишнёвого бархата, на необъятной груди покоилось массивное серебряное украшение. Пухлые пальчики женщины, густо унизанные кольцами, торчали в стороны, как сардельки. Завершала образ высокая шапочка, расшитая золотом, которая на её голове смотрелась как крышечка на сахарнице.

- Добрый день… - попыталась заговорить я, остановившись в паре шагов, но продолжить не успела.

Малх-гуащэ смерила меня таким взглядом, будто я была курдюком сомнительной свежести. Она приподняла свой княжеский подбородок и издала крайне возмущённо:

- Ц-ц-ц! Вы слышите это? «Добрый день»! Она говорит мне «добрый день», как будто я торговка зеленью на базаре! Где твоё почтение? Почему не опустила глаза?!

- Э-э-э… - я несколько опешила от такого приёма, а тётушка тем временем покатилась вокруг меня пончиком.

- Тонкая, как камыш, бледная, как прокисший айран! Измаил привёз в дом не жену, а сушеную саранчу! Ц-ц-ц-ц… - Малх-гуащэ вдруг ткнула в шнуровку моего корсажа пальцем. - А это что? Зачем ты перевязала себя верёвками, как баранью ногу перед жаркой? Думаешь, если затянешься, то станешь похожа на кабардинскую красавицу? Ц-ц-ц!

Я стояла, не шевелясь, и изо всех сил подавляла в себе желание схватить её за «сардельку» и выкрутить так, чтобы она сплясала. Но я понимала: если я сейчас открою рот, «сахарница» поднимет бучу, и неизвестно, как тогда поведёт себя князь. Фантазия тут же подсунула картинку, в которой меня запирают в чулане или заставляют мыть ноги всем родственникам до седьмого колена. Какой бы храброй я ни была, а отхватить плети как-то не улыбалось. Пока не время сильно гонориться.

- Иди за мной! - приказала Малх-гуащэ, мелко перебирая ножками в сторону тёмного зева коридора. - Горе на нашу голову, а не невестка!

Она привела меня в довольно просторную комнату, в которой стояла широкая тахта с горой матрасов. На ней были разбросаны расшитые золотом подушки. В углу - огромный сундук, на стенах и полу пылились ковры. Несколько полок с красивой посудой и крошечное окно под самым потолком.

- Здесь будешь жить. И не вздумай высовывать нос во двор, пока тебя не позовут. У нас не Петербург, тут приличные женщины по улицам просто так не шатаются! У князя свои покои на мужской половине… - Малх-гуащэ окинула меня прищуренным взглядом. - Ты уж постарайся, роди поскорее. Иначе жизни тебе в этом доме не будет. Станешь как та старая облезлая кошка, что греется у очага. Все её пинают, а еду дают только из жалости. Ц-ц-ц! Свадьба будет по нашим обычаям! Настоящая! Чтобы все горы знали, что в этот дом вошла... - она запнулась, подбирая слово, - ...женщина.

Малх-гуащэ ещё раз «цыкнула» и вышла, а я ошалело развела руками.

- Что? Да вы издеваетесь, что ли?! ___________

*Пастэ - это традиционное блюдо адыгской (черкесской) кухни, густая каша из пшённой или кукурузной крупы (мамалыга). В кабардинской кухне также может называться «паста».

*Шыпс - национальное блюдо кабардинцев, адыгейцев и черкесов, которое представляет собой густой суп, рагу или соус.

*Гуащэ (гуаша) - традиционный черкесский (адыгский) титул, который носили знатные женщины, княгини. В широком смысле - «госпожа», «хозяйка дома». Это обращение подчеркивало не только высокое социальное происхождение, но и власть женщины на женской половине дома. Согласно этикету, титул всегда добавлялся к имени (например, Малх-гуащэ), подчеркивая статус старшей женщины в роду.