Глава 92

Свадьба шумела, столы ломились от угощений, отовсюду звучали смех и музыка. Ольга была счастлива, а вместе с ней и я.

Нана Бибинур всё же вышла к гостям. Она сидела на почётном месте, бледная, как вчерашний кусок брынзы, и поджимала губы так сильно, что её рот напоминал куриную гузку. Каждому, кто подходил выразить почтение, она драматично прикладывала ладонь к виску и шептала:

- Вся иссохла от душевных мук... Материнское сердце, оно же не камень... Так переживала за Аслан-бека, так молилась, что свет в глазах померк. Видите, как рука дрожит? Это всё от волнения, чтобы в доме мир был...

Дахэ-нана, сидевшая рядом со мной, усмехнулась и, наклонившись, прошептала:

- Смотри на неё, дочка. Знаем мы её «переживания». Вместо того чтобы смириться и принять выбор сына, как подобает мудрой матери, она треплет нервы и себе, и людям. Гордыня в ней говорит. Пытается вычерпать море ложкой, а когда не выходит - велит морю высохнуть!

С этим трудно было не согласиться. Все эти невидимые войны между женщинами со стороны казались смешными, но как часто за ними скрывались разбитые судьбы… Почему всё так сложно? Какая разница, на каком языке поёт колыбельную мать или какой национальности та, что делит с мужчиной хлеб и кров? Русская, татарка, кабардинка, бурятка... Мы все сотканы из одних и тех же радостей и слёз. Мне казалось странным и даже пугающим, что люди возвели «чистоту крови» в ранг высшей истины, забывая о чистоте души. В нашем мире условности, придуманные человеком, стали выше законов сердца. Ведь именно Бог или Аллах даровал нам величайшее чудо: способность любить и быть любимыми. И этот дар небес, чистый свет - не знает границ и национальностей. А люди обложили его камнями традиций, колючей проволокой запретов и страхом перед «чужим». Как будто сердце можно заставить биться по правилам, написанными чернилами предрассудков. Настоящая мудрость в том, чтобы позволить любви просто быть. Без условий. Без границ.

Рассвет только-только поднимался над горами, а мы уже были готовы к отбытию. Воздух был такой прозрачный и холодный, что каждый вдох казался глотком ледяной родниковой воды. Прощание было теплым. Измаил, Аслан-бек и Арлан, как истинные братья, долго жали друг другу руки и обнимались.

- Ждём вас у себя, как только соберут урожай, - радушно произнёс Измаил. – Дахшаковы тоже будут в наших краях.

- Обязательно приедем. Устроим славную охоту, - улыбнулся Аслан-бек. – Храни вас Аллах. Пусть ваш путь будет лёгким.

Мы с Ольгой тоже обнялись, сестра даже всплакнула. Мария же не соизволила даже кивнуть родственникам на прощание, глядя куда-то выше голов присутствующих со своей привычной ледяной отстранённостью.

- Не веди себя так, Мария. Здесь никто плохого тебе не желает и никогда не желал, хотя ты старательно ищешь врагов. Прибереги этот гонор для столичных паркетов, - тихо сказала сестра, обняв её. - Доброго пути, дорогая племянница.

Девушка ничего не ответила, но я видела, что она еле сдерживается. Господи, куда делся тот испуганный ребёнок, который целовал мне руки, моля о спасении? А был ли он вообще?

Мы тронулись в путь. Я смотрела в окно, и сердце замирало от окружающей красоты. Леса на склонах гор превратились в пёстрый ковер: огненно-рыжие буки спорили с багряными клёнами, а между ними, как вечные стражи, стояли тёмно-зелёные ели. Трава в долинах уже подёрнулась благородной сединой инея, который таял на глазах под первыми лучами солнца, превращаясь в россыпь бриллиантов. Где-то внизу шумела река, воздух благоухал сохнущим разнотравьем, хвоей и тем особым, еле уловимым запахом приближающихся холодов, который бывает только высоко в горах. В небе, расправив огромные крылья, парил орёл… Глядя на это величие, я чувствовала удивительное умиротворение. Эти горы видели тысячи свадеб и тысячи прощаний, они помнили предков. И будут так же непоколебимо стоять, когда нас не станет. На фоне этой вечности любые человеческие распри казались мелкими и суетными.

Прошло несколько часов пути. Солнце уже поднялось выше, согревая золотистые склоны, но в ущельях всё ещё прятался сизый утренний туман. Дорога петляла над самым краем, то ныряя в густые заросли орешника, то вырываясь на открытые пятачки, откуда открывался головокружительный вид.

Дахэ-нана вдруг постучала костяшками пальцев по крыше и громко сказала возничему:

- Эй, джигит! Останови!

Экипаж замер, и мы вышли на свежий воздух. Мужчины, воспользовавшись передышкой, разделились: Измаил о чём-то беседовал с Крагиным, Хаджи отошёл к охране, а наш Карл Иванович... о, этот спектакль начался ещё у подножия холма. Бедный профессор отчаянно изображал крайнюю степень научного восторга, усердно «изучая флору». Учёный тыкался носом чуть ли не в каждый куст, поминутно роняя то лупу, то свою несчастную шляпу. Суетливые движения Карла Ивановича выдавали крайнюю степень нервозности.

Дахэ-нана, опираясь на мою руку, медленно повела меня за собой в густые заросли. Сердце колотилось где-то в горле, предвкушение обмана жгло изнутри, и я повторяла про себя: «Всё ради Заремы, всё ради любви.». Вскоре тропинка вывела нас к небольшому обрыву. Внизу, метрах в трёх, качались верхушки деревьев, цепляющихся за острые выступы камней. Высоты было вполне достаточно, чтобы серьёзно покалечиться.

- Ну что, бийче? Чем быстрее мы всё сделаем, тем лучше, - прошептала Дахэ-нана, оглядываясь. В её глазах плясали азартные искры. - Иначе кто-нибудь из охраны решит проявить бдительность, и наше представление сорвётся.

В зарослях неподалеку раздался шорох и сопение. Судя по звукам, профессор уже занял свою позицию в «засаде», борясь с колючками.

- Была не была! - взволнованно прошептала я.

Не теряя времени, бабушка князя швырнула свою трость прямо в обрыв. Та со стуком ударилась о камни и исчезла в зелени внизу.

- Помоги мне, - скомандовала старушка.

Я осторожно подхватила её под локоть, помогая опуститься на самую кромку обрыва. А потом закричала:

- На помощь! Скорее! Сюда! Помогите!

В ту же секунду из ближайшего куста, ломая ветки и теряя на ходу собранный гербарий, выскочил Карл Иванович. Бледный, с трясущимися руками, он рухнул на колени рядом с Дахэ-наной, вцепившись в её плечи. Но, Боже мой, как вдохновенно учёный исполнял свою роль!

Старушка от неожиданности даже перестала картинно охать.

- Э-э-э! Тише, учёный! Ты мне сейчас все кости переломаешь! Не дрова тащишь, а почтенную женщину!

В этот момент из кустов выскочил Измаил, а за ним выбежали Крагин и Хаджи. Они замерли на месте, глядя на развернувшуюся перед ними картину: невысокий кругленький Карл Иванович, раскрасневшийся от натуги и пыхтящий, как паровоз, буквально волочил Дахэ-нану по земле прочь от края. Его сюртук задрался, волосы стояли дыбом, а лицо выражало такую смесь героизма, что любой джегуако* сочинил бы об этом балладу. «Спасённая» снова застонала, и князь в два прыжка оказался рядом.

- Нана!

Издав финальный победный всхлип, ученый наконец «отвоевал» старушку у пропасти и обессиленно повалился рядом.

- Боже мой... я успел...

Хаджи и Крагин переводили взгляды с обрыва на тяжело дышащего профессора. На их лицах читалась целая гамма чувств: от шока до невольного уважения к этому маленькому человеку. План Дахэ-наны сработал безупречно.

Бережно подхватив бабушку под руки, князь помог ей дойти до большого валуна, поросшего мхом. Усадив на него Дахэ-нану, Измаил подошёл к профессору, который всё ещё пыхтел, пытаясь подняться. Когда Карл Иванович принял вертикальное положение, муж положил руку ему на плечо и с уважением произнёс:

- В горах говорят: «Тот, кто спас дерево, спас сад. Тот, кто спас старшую в роду, спас честь всей семьи.». Под моим небом и на моей земле нет ничего, что принадлежало бы мне и чего я не мог бы отдать тебе по первому твоему слову. Мой кинжал, мой дом и я сам отныне - твоя защита.

Князь склонил голову перед покрасневшим профессором, а потом добавил:

- Проси у меня чего хочешь, учёный. Сегодня я твой должник, и это долг крови, который я готов платить с радостью.

Когда Измаил склонил голову перед профессором, я почувствовала, как острое жало совести коснулось моего сердца. Глядя на искренний порыв мужа, на его безграничное и чистое доверие, я ощутила всю тяжесть нашего притворства. Мысль о том, что мы только что разыграли перед ним дешёвый спектакль, на мгновение показалась мне невыносимой, почти грязной... Но тут же в памяти всплыло лицо Заремы, в последнее время омрачённое тихой смиренной печалью, её глаза, в которых так долго жила тоска. Я представила их вместе с Карлом Ивановичем - двух людей, чьи души наконец-то нашли друг друга в мире условностей. Разве этот маленький «спектакль» может сравниться с правом быть счастливой? Разве муки моей совести весят больше, чем будущая колыбельная, которую Зарема, быть может, споёт своему первенцу?

На одной чаше весов лежала суровая «истина», которая лишь разлучила бы двух людей, оставив обоих несчастными. На другой - живое тепло любви, смех детей в их общем доме и возможность прожить жизнь не по чужим правилам, а по велению сердца.

Я глубоко вздохнула. Голос совести затих, уступив место спокойной уверенности. Эта ложь не была предательством. Она была единственным мостом, по которому можно перейти пропасть запретов. И если за счастье профессора и Заремы мне придётся нести крошечное пятнышко на душе… что ж, я готова была принять эту ношу с лёгким сердцем.

Карл Иванович нацепил на нос пенсне и поднял взгляд на Измаила. В его глазах читалась смесь искренней неловкости и решимости человека, который ставит на карту всё ради любви.

- Ваше сиятельство... Я бесконечно тронут вашими словами. Но... я бы хотел поговорить с вами наедине. Если позволите, когда мы вернёмся в крепость.

- Хорошо, - кивнул князь. – Поговорим в крепости.

Он вернулся к Дахэ-нане, помог ей подняться и повёл к экипажу. Я пошла следом, чувствуя, как волнение покидает меня. И уже почти догнала остальных, когда увидела Машу, стоявшую у высокой сосны.

- Ну что, поехали дальше? – улыбнулась я ей, подойдя ближе.

- Какие интриги... - тихо, почти шёпотом произнесла дочь, язвительно улыбаясь мне в ответ. – И зачем был весь этот спектакль... падение, крики, чудесное спасение пухлым профессором? Преследуете свои цели, маменька?

Не переставая улыбаться, Мария направилась к экипажу.

___________

Джегуако - это термин из адыгской (черкесской) традиционной культуры, обозначающий народно-профессиональных сказителей, музыкантов, импровизаторов, сочинителей и исполнителей народных песен.