Глава 34

Дорога к избе Велеславы была им теперь знакома, но сегодня лес по обе стороны казался особенно безмолвным и настороженным. Деревья стояли, закутавшись в иней, словно в саваны, и не шелохнулись. Даже вороны молчали.

Велеслава ждала их на крыльце, закутанная в старый, заплатанный тулуп поверх обычной одежды. Рядом стояла берестяная корзина, накрытая холстиной. Увидев машину, она не стала ждать приветствий — взяла корзину и решительно направилась к ним.

— Время не ждёт, — сказала она, садясь на заднее сиденье рядом с Катей. Её пронзительный взгляд оценивающе скользнул по девушке. — Жива, цела. И дух твой не сломлен. Вижу. Хорошо. Я все взяла, что нужно.

— Бабуль, — кивнул Денис, трогаясь с места.

Больше в дороге почти не говорили. Напряжение сгущалось с каждым километром. Давление, знакомое по Каменистому, возвращалось — тихое, подспудное, будто сама земля следила за их продвижением.

Дорога кончилась у старой, полуразрушенной мельницы. Её чёрные, сгнившие останки зловеще высились на фоне свинцового неба. Рядом, меж гладких, отполированных веками валунов, бурлила и пенилась река Чёрная. Вода была тёмной, почти обсидиановой, и холод от неё шёл ощутимый, пронизывающий до костей. Шум перекатывающейся воды заглушал все остальные звуки, создавая гипнотический, монотонный гул.

— Здесь, — Велеслава вышла из машины и указала на плоский, огромный камень посреди потока, куда когда-то падало мельничное колесо. К нему вели скользкие, наполовину затопленные камни-ступени. — На Камне-сердце. Где вода силу забирает и новую даёт.

Она вытащила из корзины предметы, раскладывая их на сухом валуне у берега: небольшой глиняный горшок-кастрюльку, пучки сухих трав, маленький кожаный мешочек, берестяной туес и — отдельно — гребень, который Денис передал ей молча. Кость на фоне серого камня и чёрной воды казалась неестественно жёлтой, почти живой.

— Всё по порядку, — сказала старуха, обводя взглядом троих. — Александр, дров набери, сухих, но не сосновых — осина или ольха подойдут. Разведи огонь ниже по течению, за большим камнем. Чтобы дым шёл от нас, а не на нас. Дым — проводник, мы не хотим, чтобы он уносил наши намерения в сторону трясины.

— Денис, — она повернулась к внуку. — Круг. Здесь, на этом берегу, вокруг места, где я буду работать. Солью, как учила. Не сплошной — разомкни его с той стороны, что к воде. Чтобы река в обряд входила и выходила, не застаивалось.

Денис молча кивнул и принялся за дело.

— А ты, внучка, — Велеслава наконец обратилась к Кате, — ко мне. Поможешь готовить отвар.

Катя подошла, стараясь не смотреть на гребень. Велеслава наполнила горшок водой из реки — зачерпнула против течения, странным, изогнутым движением руки.

— Вода, что упрямо назад идёт, силу имеет обратить вспять, — пояснила она, ставя горшок на приготовленные Александром камни у будущего костра. — Теперь травы.

Она развязала первый пучок — седые, пушистые, скрученные корни:

— Прострел. Сон-трава. Та, что сны навевает и врата в мир Марены приоткрывает. — Она бросила корни в воду.

Второй пучок — длинные, тёмно-фиолетовые стебли с мелкими, будто заплаканными, соцветиями.

— Плакун-трава. Дербенник. На границе воды и суши растёт, слёзы земли в себя вбирает, границу стережёт. — И эти стебли пошли в горшок.

Последним она открыла маленький мешочек и высыпала щепоть мелкого, тёмного пепла.

— Зола трёх зорь. Сила огня, что светил в трёх мирах: в доме, в поле и на грани. Свяжет всё воедино.

Александр разжёг огонь. Пламя, жёлтое и живое, затанцевало под чёрным горшком. Велеслава помешивала отвар заострённой палочкой из рябины, нашептывая что-то древнее, гортанное, не предназначенное для чужих ушей. Воздух начал наполняться горьковато-сладким, дурманящим запахом.

— Теперь, Катя, твоя очередь, — сказала Велеслава, отставляя палочку. Она достала из складок одежды маленький кремневый ножичек с костяной ручкой. — Капля крови. Из среднего пальца левой руки, что к сердцу ближе. Не бойся. Это не отдавание, это — метка. Твоя воля на кости.

Катя, без колебаний, протянула руку. Лёгкий укол — и алая капля упала в тёмный отвар. Звука не было, но всем троим наблюдателям показалось, что вода в горшке на миг вздохнула, и пар над ним заклубился странными, вихревыми формами.

— Хорошо, — прошептала Велеслава. — Теперь — главное.

Она взяла гребень. В её руках он словно ожил, вибрация стала ощутимой даже на расстоянии. Старуха подняла его над котлом, где варился отвар с кровью Кати.

— Слушай, кость, — её голос приобрёл нечеловеческую глубину и резонанс, заглушая шум реки. — Ты помнишь бег по степи, ветер в гриве, солнце в крови. Помнишь ярость живую, силу вольную. Не помнишь рабства. Не помнишь служения тени в трясине!

Она опустила гребень в дымящийся отвар. Раздался звук — не шипение, а тихий, протяжный стон, будто из самой глубины кости. Пар вокруг почернел, закрутился воронкой.

— Марена-матушка! Зима-владычица! — воззвала Велеслава, поднимая лицо к небу. — Не забирай, а укажи путь! Не в сон вечный, а в сон забвения для того, кто не нашёл покоя! Пусть эта кость вспомнит, чьей она была, и поведёт своего хозяина не к власти, а к покою, что в водах твоих ледяных!

В этот момент река взревела. Не метафорически. Вода ниже порога вздыбилась, как от удара невидимого гиганта, и из пены на миг сложилось лицо — древнее, влажное, безглазое. Лицо самой реки или духа, в ней живущего. Воздух разрезал ледяной ветер, которого секунду назад не было.

Гребень в отваре вспыхнул. Не огнём, а тусклым, болотным светом — тем самым, что видели на могиле. Руны на его спинке засветились кроваво-багровым.

— Катя! Имя назови! Своё! — крикнула Велеслава, удерживая гребень в кипящей теперь воде, хотя пар обжигал её руки.

— Екатерина! — выкрикнула Катя изо всех сил, вкладывая в имя всю свою волю, весь страх, всю ярость и всю надежду.

Свет в гребне дрогнул, забушевал. Багровое свечение стало бороться с новым, холодным, серебристо-белым светом, что пошёл изнутри кости — из самой её сердцевины. Казалось, в самом предмете идёт война.

— Отпускаю! — прокричала Велеслава и выдернула гребень из отвара.

Наступила мгновенная тишина. Шум реки вернулся к обычному уровню. Ветер стих. Гребень в её руках дымился, но свет угас. Теперь он был просто тёмной, мокрой костью, испещрённой старыми рунами. Но вибрация… вибрация изменилась. Она была не низкой и угрожающей, а высокой, тонкой, тревожной — как звон натянутой струны перед обрывом.

Велеслава тяжело дышала, опускаясь на камень. Её руки тряслись.

— Готово… — выдохнула она. — Перенаправлено. Теперь он… он как заноза в сознании Радогора. Будет тянуть его назад. В забытье. В ледяной сон. Но… — она подняла усталый взгляд на Катю, — … часть тебя в нём теперь тоже есть. Он будет чувствовать тебя. Сильнее, чем прежде. И будет ненавидеть сильнее.

Катя кивнула, понимая. Риск был принят. Оружие было выковано.

— Что теперь? — спросил Денис, подходя. Он всё это время стоял на страже у соляного круга, и его лицо было напряжённым.

— Теперь, — сказала Велеслава, заворачивая остывший гребень в чистый, небелёный лён, — вы возвращаетесь. Солнце клонится. Скоро вечер. Крест пока пусть будет у тебя, Денис… Завтра вы, — она кивнула в сторону внука и стоящего рядом Александра, — отправитесь с ним прямо в дом. Ты, Катюша, — старуха ласково, но и сурово глянула на девушку, — возвращайся в дом, ничего не бойся, готовься к их «празднику». А я… — она посмотрела на затихающую, но теперь казавшуюся хищно-спокойной реку, — … поеду к себе, надо кое-что сделать еще. Буду держать эту границу. Чтобы ничто из Нави не пришло вам в спину, когда будете биться в логове.

Она вручила свёрток с гребнем Денису, а затем обняла Катю, коротко и сильно.

— Держись, кровь непокорная. Завтра ночью всё решится. И помни: твоя сила — в том, что ты выбираешь быть собой, а не тем, кем тебя хотят видеть.

Они потушили огонь, собрали вещи. Возвращались к машине молча, но уже не под гнётом неизвестности, а с грузом выполненного долга и новой, смертоносной надеждой в руках. Гребень-заноза был готов. Впереди была ночь в особняке и последний акт драмы, которая должна была разыграться у семейного камина в самую длинную ночь в году.

Обратная дорога от реки Чёрной в особняк была самой тихой поездкой в их жизни. Слова казались лишними, опасными. В салоне висела напряжённая, почти звенящая тишина, нарушаемая только гулом двигателя. Катя сидела на заднем сиденье, сжимая в руках свою сумку, внутри которой теперь лежал завёрнутый в холст гребень. Она чувствовала его тихую, высокую вибрацию — как комариный звон в самой кости черепа, напоминание о заключённом внутри враге.

Денис, не сводя глаз с дороги, всё же несколько раз ловил её взгляд в зеркале. Его глаза, обычно такие насмешливые или сосредоточенные, сейчас были полны чего-то тяжёлого и тёплого одновременно — тревоги, ответственности и… чего-то ещё. Нежности? В одном из таких взглядов он словно хотел передать целый мир: «Я здесь. Мы справимся. Ты не одна».

Перед самым поворотом на дорогу к особняку он наконец нарушил тишину, голос его был тихим, но чётким:

— Кать. Как только переступишь порог — режим тишины. Никаких лишних движений, взглядов. Ты просто вернулась после помощи учителю. Устала. Ты ничего не знаешь. Поняла?

— Поняла, — кивнула она. — А вы? Когда… придёте?

— Завтра, — ответил за Дениса Александр, обернувшись к ней. Его лицо было серым от усталости, но в глазах горел холодный огонь. — В самый разгар их «вечера». У нас есть крест. И… — он кивнул на свёрток у Кати, — наше новое орудие. Будь готова ко всему. Особенно… будь готова к тому, что Наталья может быть не в себе. Радогор, почувствовав угрозу, будет давить на неё сильнее. Мак может не выдержать.

Машина остановилась в полукилометре от ворот, в глухой лесной чаще, где её не было видно с дороги.

— Дальше — пешком, — сказал Денис, глуша двигатель. Он вышел, обошёл машину и открыл дверь Кате. Помог ей выйти — не формально, а крепко взяв за локоть, будто поддерживая. Его пальцы задержались на её руке на секунду дольше необходимого. — Удачи, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — До завтра. Я приду.

Она кивнула, не в силах вымолвить что-то в ответ, и быстро зашагала по знакомой тропинке к чёрным воротам. За спиной она чувствовала их взгляды — Дениса и Александра, стоявших у машины и провожавших её, пока она не скрылась за первым поворотом.

Воздух вокруг особняка изменился. Он был не просто холодным — он был колючим. Каждый вдох резал лёгкие, а тишина, обычно глухая и давящая, теперь была наполнена низким, почти неслышным гулом, как от высоковольтных проводов. Само здание, всегда мрачное, сейчас казалось живым и злобным. Окна второго этажа, где был кабинет Владимира, пылали неестественно ярким, жёлтым светом, но этот свет не согревал — он был похож на свет раскалённого металла или глаз хищника в ночи.

Катя подошла к служебной двери. Она была приоткрыта. Виолетта стояла в проёме, но её обычно невозмутимое лицо было искажено гримасой страха. Она молча пропустила Катю внутрь и тут же захлопнула дверь, задвинув на засов.

— Господи, вы живы, — выдохнула экономка, её голос дрожал. — Быстрее в свою комнату. Не показывайтесь. Он не в себе. Совсем.

— Что случилось? — прошептала Катя, сбрасывая пальто.

— Всё! — Виолетта махнула рукой, и в этом жесте была беспомощность. — После вашего отъезда… Арина заперлась в своей комнате. Орёт, что ей страшно, что «папа не папа». Наталья Николаевна… её трясёт, как в лихорадке. Она то кричит на Владимира Сергеевича странные вещи, то плачет, умоляя его о чем-то. А он… — Виолетта понизила голос до испуганного шёпота, — он ходит по дому и разговаривает сам с собой. Разными голосами. Одним — своим. Другим… каким-то старым, страшным. И смеётся. Михаилу Ивановичу приказал не выходить из кухни. А той вашей подруге… той Алёне…

— Алле, — автоматически поправила Катя, и у неё похолодело внутри.

— Ей… он сказал, что вечером будет сюрприз. И смотрел на неё так… я даже описать не могу. Она, глупышка, радуется. Не понимает ничего.

В этот момент из глубины дома донёсся удар — тяжёлый, глухой, будто что-то массивное рухнуло на пол. И следом — низкий, рычащий голос, в котором не осталось и тени Владимира, только первобытная, древняя ярость:

— Замолчи!

Это был голос Радогора. Чистый, без примесей.

Виолетта вздрогнула и отшатнулась от Кати.

— Идите. Ради всего святого, идите и не выходите. Я попробую… я попробую отнести ужин Арине. Если она откроет.

Катя кивнула и почти побежала по коридору к своей комнате. По пути она видела следы разрушения: с стены сорвана и разбита старинная тарелка, на полу в холле валялась перевёрнутая ваза, земля и сломанные цветы были размазаны по паркету, будто кто-то скользил по ним в ярости.

Её комната показалась жалким, ненадёжным убежищем. Она заперла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Гребень в сумке словно отозвался на близость своего хозяина — его тонкая вибрация участилась, стала назойливой, почти болезненной.

Через некоторое время раздался осторожный стук. Три коротких, пауза, два длинных. Так стучал Михаил Иванович. Катя открыла. Повар проскользнул внутрь, его лицо было землистым, а в руках он держал поднос не с едой, а с… охотничьим ножом в грубых кожаных ножнах и свёртком в тряпке.

— Катюша, — он говорил быстро, шёпотом. — Держи. Нож — стальной, закалённый, предки им медведя останавливали. Может, пригодится. А в свёртке — соль крупного помола, самая простая, но чистая. И уголь берёзовый. Для черты. Если что… — он кивнул на дверь, — … черти. Аркадий Юрьевич передал, что вы живы-здоровы. Мы тут держимся как можем. Наталья… она ещё держится. Но чует он в ней слабину. Давит.

— Спасибо, Михаил Иванович, — Катя взяла дары дрожащими руками.

— Завтра ночь, — сказал повар, и в его глазах была мрачная решимость старика, видавшего виды. — Или мы его, или он нас. Больше так жить нельзя. Я за Арину свою голову положу. И за тебя. — Он потрепал её по плечу и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь.