Глава 35

Катя осталась одна. Сумерки сгущались за окном, окрашивая снег в синие тона. Гул в стенах нарастал. Иногда к нему примешивался смех — то ледяной и насмешливый (Радогор), то срывающийся в почти человеческую истерику (Владимир?). Один раз она услышала под дверью быстрые, лёгкие шаги — такие же, как в ту ночь. Они пробежали мимо, не останавливаясь.

И тогда её обереги отозвались.

Сначала на шее, под пластырем, где был Алатырь, вспыхнул знакомый, сдерживающий жар — ровный и твёрдый, как щит, прижатый к самой коже. Он не обжигал, но был ощутим и ярок. Почти одновременно с ним на левом запястье, под тонкой повязкой, запульсировал Цветок Папоротника. Это было иначе — не жар защиты, а стремительный, живой ток, будто по венам от запястья к сердцу побежала не кровь, а чистая, зелёная энергия пробивающегося сквозь тьму ростка. Оба знака чесались, требуя внимания, напоминая о своей силе и о том, что они — часть её теперь. Они работали. Чувствовали врага. И готовились к бою.

Катя положила руку на шею, потом на запястье, успокаивая пульсацию. Это не было больно. Это было… обнадёживающе. Она не безоружна. Она не просто жертва. У неё есть своя броня и своё остриё.

В этот момент раздался новый стук в дверь — не осторожный, как у Михаила, а отрывистый, нервный. И голос Виолетты, полный тревоги:

— Екатерина! Вы там? Откройте, срочно!

Катя вскочила, на мгновение задумавшись, не ловушка ли это. Но голос Виолетты звучал слишком искренне испуганно. Она открыла.

Экономка стояла на пороге, бледная как полотно. В руках у неё всё так же был поднос с нетронутым ужином для Арины — тарелка супа, булочка.

— Она не ест, — выпалила Виолетта, не дожидаясь вопросов. — Не открывает. Орёт и плачет. И… и кричит, что будет говорить только с вами. Только вам откроет дверь. Говорит: «Хочу Катю! Только Катю! Папа страшный, мама плачет, я боюсь! Пусть Катя придет!» — Виолетта перевела дух, её глаза были полны ужаса. — Владимир Сергеевич слышал это. Он… он стоял в конце коридора и слушал. И улыбался. Потом сказал мне: «Что ж, раз дочь требует свою няню, выполните её просьбу. Проводите Екатерину». И ушёл. Катя, это ловушка. Он хочет, чтобы вы пришли к ней. Но я… я не могу ослушаться. Арина кричит. Она может с собой что-нибудь сделать.

Ледяная рука сжала сердце Кати. Ловушка. Очевидная, как день. Радогор через Владимира играл в свои игры. Использовал страх ребёнка как приманку. Но… что, если это и вправду Арина? Настоящая, испуганная до полусмерти? Что если она, чувствуя приближение Кати (а с её кровью, с перешитым гребнем, связь теперь была сильнее), ищет защиты?

Обереги на её теле снова отозвались — Алатырь жарко пылал, Цветок Папоротника пульсировал тревожной, но решительной волной. Иди, — словно говорили они. Защищай. Твоя сила — в этом.

Катя взглянула на подушку, где лежали гребень, нож и соль. Взять? «Бери!» — прозвучал внутренний голос, в котором угадывались то ли повелительные нотки Велеславы, то ли Дениса. Катя запихнула все в карман.

— Хорошо, — сказала она твёрже, чем чувствовала себя. — Пойдёмте.

Коридор до комнаты Арины показался бесконечным. Давление в доме достигло пика. Воздух был густым и сладковато-гнилостным, как в склепе. Из-за двери кабинета Владимира доносилось бормотание на двух голосах. Дверь в спальню Натальи была закрыта, но из-под неё лился свет и слышались приглушённые рыдания, перемежающиеся злобным, шипящим шёпотом — шёпотом твари, что боролась с маком за контроль.

Они остановились у двери Арины.

— Ариночка, — дрожащим голосом начала Виолетта, — я привела Катю. Открой, пожалуйста.

Внутри на мгновение воцарилась тишина. Потом раздались быстрые шажки, щелчок засова, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнуло испуганное, заплаканное личико с огромными глазами.

— Катя? — тоненький голосок дрожал.

— Я здесь, солнышко, — сказала Катя, приседая, чтобы быть с девочкой на одном уровне. — Можно мне войти?

Арина кивнула, распахнула дверь и тут же вцепилась в Катю, спрятав лицо в её свитере. Тело ребёнка сотрясала мелкая дрожь.

— Он страшный… Он не папа… — всхлипывала она. — Мама тоже… она говорит странное… Я боюсь…

Катя обняла её, подняла и занесла в комнату, кивнув Виолетте: «Всё в порядке». Экономка, всё ещё бледная, отошла, но не ушла, осталась дежурить в конце коридора.

Комната Арины, обычно яркая и солнечная, сейчас была погружена в полумрак. Девочка зажгла только маленький ночник в форме месяца. Катя села с ней на кровать, не отпуская.

— Всё хорошо, Ариш. Я с тобой. Никто тебя не тронет.

Но даже обнимая ребёнка, она не могла отключить бдительность. Её обереги не утихали. Они предупреждали. Опасность приближается с каждой минутой.

За дверью в коридоре раздались медленные, тяжёлые шаги. Они остановились прямо напротив. И сквозь дерево прозвучал голос — низкий, спокойный, но от этого в тысячу раз страшнее. Голос Владимира, из которого начисто испарилось всё человеческое. В нём звучала только древняя, холодная уверенность Радогора.

— Екатерина. Как хорошо, что вы присмотрели за моей дочерью. Завтра у нас особенный вечер. Вам стоит отдохнуть. Чтобы хватило сил… на праздник.

Голос за дверью отзвучал, шаги медленно удалились. Но ледяной осадок в воздухе остался. Катя не отпускала Арину, чувствуя, как дрожь в маленьком тельце постепенно стихает, сменяясь истощённой тишиной.

— Он ушёл? — шёпотом спросила Арина, не вылезая из-под мышки Кати.

— Ушёл, — так же тихо ответила Катя. Она знала, что это ложь. Он никуда не уходил. Он был везде. В стенах, в воздухе, в самой ткани этого дома. Но девочке нужна была хоть капля уверенности. — Всё, солнышко. Я никуда не уйду. Сегодня ночую тут с тобой. Хорошо?

Арина отстранилась, её большие глаза, ещё влажные от слёз, смотрели на Катю с немым вопросом и надеждой.

— Правда? Ты… ты не уйдёшь? Даже если будет страшно?

— Даже если будет страшно, — твёрдо пообещала Катя. — Но, чтобы нам было совсем не страшно, давай кое-что сделаем.

Она осторожно опустила девочку на кровать и подошла к двери. Достала из кармана маленький мешочек с солью, который дал Михаил Иванович. Присела и начала сыпать тонкую, ровную белую линию поперёк всего порога, от одного косяка к другому. Зерна падали с тихим, сухим шелестом.

— Что ты делаешь? — Арина слезла с кровати и подошла, с любопытством наблюдая.

— Это волшебная черта, — сказала Катя, не отрываясь от работы. Говорить правду было нельзя, но и врать ребёнку в такой момент она не хотела. — Она, как страж. Всё плохое, что захочет к нам войти, не сможет через неё переступить. Пока черта цела — мы в безопасности.

— Как в сказке? — в голосе Арины прозвучал интерес, на секунду заглушивший страх.

— Да, — улыбнулась Катя, завязывая пустой мешочек. — Совсем как в сказке. Только наша — настоящая.

Она встала, оглядев свою работу. Тонкая белая полоса на тёмном дереве казалась хрупкой, но в её простоте была древняя сила. Сила границы. Сила запрета.

Устроившись на ковре возле кровати Арины (та настаивала, чтобы Катя спала рядом, а не в кресле), они выключили верхний свет, оставив только лунный ночник. В полумраке комната казалась меньше, уютнее, а страшный мир за дверью — чуть дальше.

Но тишина была обманчива. И Арина чувствовала это.

— Катя… — тихо начала она после долгой паузы. — Почему папа стал другим?

Катя замерла. Что ответить? «Твоего папы там почти нет, внутри него живёт древний злой дух»?

— Иногда… взрослые очень устают, — осторожно подбирала она слова. — Или очень сильно чего-то хотят. И это меняет их. Делает… не такими, как раньше.

— Он хочет сделать маму больной, — безо всяких эмоций констатировала Арина. — Я слышала, как он ей говорил. Говорил, что она должна «уснуть». А мама плакала и говорила «нет». — Девочка повернулась на бок, чтобы видеть Катю в темноте. — А мама… она тоже иногда странная. Она как будто спит наяву. А иногда просыпается и плачет. И пахнет от неё… горькими цветами.

«Мак», — поняла Катя.

— Мама борется, Ариш. Изо всех сил. Она любит тебя больше всего на свете и борется, чтобы остаться с тобой.

— А ты будешь бороться? — вопрос прозвучал так прямо и доверчиво, что у Кати перехватило дыхание.

— Буду, — выдохнула она. — Обещаю. За тебя, за маму… и за себя.

Ещё одна пауза. Потом Арина спросила снова, и в её голосе была та самая детская, неудобная проницательность:

— А почему ты приехала к нам? Ты же не простая няня. У тебя… — она протянула ручонку и коснулась Катиного запястья, где под повязкой был Цветок Папоротника. — У тебя тут цветочек светится. Я видела, когда ты меня несла. И на шее тоже.

Катя не знала, что сказать. Но врать сейчас, когда девочка доверяла ей свою жизнь, было невозможно.

— У меня… есть особые знаки. Как твои рисунки. Они помогают мне быть сильной. И защищать тех, кто мне дорог.

— Как супергероиня? — в голосе Арины снова блеснула искорка чего-то, кроме страха.

— Что-то вроде того, — улыбнулась Катя в темноте.

— А… а та тётя, твоя подруга… она тоже супергероиня?

Ледяной укол в сердце. Алла.

— Нет, солнышко. Она… просто хороший человек, который попал не в ту историю. И мы должны сделать так, чтобы с ней ничего не случилось.

Кажется, это удовлетворило любопытство Арины. Она умолкла, устроившись поудобнее, и вскоре её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула, доверчиво прижавшись к Кате, как к единственному якорю в бушующем море кошмара.

Катя не спала. Она лежала, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. Рука её лежала под подушкой, где был гребень. Его тонкая, высокая вибрация теперь сливалась с пульсацией её собственных оберегов, создавая странную, тревожную симфонию. Алатырь на шее и Цветок на запястье то затихали, то вновь напоминали о себе жаром и током, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты.

За белой соляной чертой у порога стояла тишина. Но это была тишина перед бурей. Завтрашний вечер, «семейный праздник», ждал их. И Катя знала — это будет не ужин. Это будет поле битвы. Но сегодня ночью она выиграла маленькую, хрупкую победу: она сохранила островок безопасности для испуганного ребёнка. И сама, в этой тишине, рядом с доверчивым дыханием Арины, набиралась сил для последнего, решающего боя.

Она прикрыла глаза, мысленно повторяя имена, как мантру: Денис. Александр. Велеслава. Мы справимся. И, наконец, позволила себе задремать, держа одну руку на гребне, а другую — на спящей девочке, которую поклялась защитить.