Глава 36. Цена милосердия

Я растерянно посмотрела на жениха, невольно сжимая руки в кулаки.

— Боюсь… что Эдвард Винтерстоун всем врал. Это он ранил моего лиса.

Взгляд Ужасного Принца моментально стал жёстким.

— Морж — на корабль. Ири, не дёргайся. Это задача не для тебя — будет странно, если приказ о задержании одного из членов экипажа принесёшь именно ты. Могут не послушаться. Винтерстоуна до моего прибытия не допрашивать, запереть в каюте с охраной. Прислать сюда кого-нибудь с отчётом.

Генрих отдал чёткие отрывистые распоряжения прежде, чем спросил, на чём основаны мои обвинения. Возможно, понял по моему потрясённому лицу, что всё серьёзно. В любом случае, такое доверие меня тронуло.

Морж коротко кивнул и скрылся из глаз — по его габаритам я бы в жизни не подумала, что он способен передвигаться так быстро.

— А мы?.. — робко спросила я. Чувствовала полнейшую растерянность. Всегда почему-то как в первый раз удивляюсь, столкнувшись с людской подлостью.

— А мы пойдём медленно и со всеми предосторожностями, как только нам сообщат, что Эдвард на борту и вежливо… ну, или не совсем, усажен ждать нашего возвращения. — Словно почувствовав моё состояние, Генрих незаметно оказался рядом и уже провожал меня обратно в кресло, не торопясь снимать с талии твёрдой руки. — Этот порт — лабиринт. Не хотелось бы из-за угла получить неожиданный привет, пока будем добираться вместе с тобой, если Винтерстоун уже успел смыться. Спасибо, но я научен горьким опытом. А ты пока расскажешь всё по порядку. В чём именно ты его подозреваешь?

Ну, я и рассказала.

О том, что вечером после прибытия на бал-маскарад мы с Подарком поставили «капкан», чтобы поймать Красную Маску. Как теперь выясняется, Маской была Ири, но сначала в капкан попался какой-то мужчина в чёрном. Я уверена, что это был Эдвард. Мы знаем точно, что он присутствовал в тот раз на балу — играл роль пирата, чтобы отвлечь внимание от Генриха и дать ему возможность проникнуть туда, куда его не звали. И у них были поэтому одинаковые пиратские кители. Алые. Но подкладка-то была чёрной! Я видела, как Генрих воспользовался тем же трюком, чтобы скрыться от стражников в ночи — просто вывернул его наизнанку. Уверена, Эдвард поступил так же, чтобы попасть в гостевые покои.

И он сумел как-то проломить кокон и выбраться, когда капкан захлопнулся. Выбраться, оставив пятна крови на осколках. Вот почему он отсиживался в каюте — опасался, что лис его узнает! Или я что-то заподозрю. Единственный раз мы с ним столкнулись на корабле — в тот момент, когда Генрих заставил всю команду выстроиться передо мной после того, как мы едва не убились, лазая на мачту. И в этот момент ладонь Эдварда была закрыта платком, который он почему-то не выпускал из рук. Я больше чем уверена, что на его ладони обнаружится порез.

И в каюте тоже был он — оставил след от грязного ботинка на моём красивом платье. Ири бы так не поступила — вообще вряд ли женщина могла бы испортить такую красоту. И это Эдвард ранил моего лисёнка. Убить не смог, и на том спасибо. Оставил после себя запах графских вин, который заставил меня насторожиться своей неуместностью.

Всё это время подлец притворялся, что ему плохо, чтобы не выходить из собственной каюты и меньше сталкиваться со мной, рискуя разоблачением. Представляю, какой неожиданностью для него стало, что Генрих прихватил меня с собой в море! По словам Моржа, "болезнь" Эдварда выглядела достаточно правдоподобно, поэтому можно предположить, что он специально выпил какую-нибудь дрянь вроде рвотного средства, чтобы отвести от себя подозрения. Насколько я успела его узнать, этот человек — тот ещё трус, такой поступок вполне в его духе.

Чем дольше я рассуждала, чем дольше складывала кусочек за кусочком те детали, которые пришли мне в голову давным-давно и которым я наконец-то нашла нужное место… тем отчётливее понимала, что это единственный ответ, который объясняет все оставшиеся нестыковки и странные детали.

Время текло преступно медленно. Оя пыталась рассказывать какие-то местные байки, но все только делали вид, что слушали. Ири прохаживалась по краю террасы, настороженно вглядываясь в заросли палисадника. Генрих оставался рядом со мной, хмуря брови каким-то своим мыслям.

Я же пыталась понять только два момента, раз за разом прокручивая в голове события минувших дней. Всё-таки кое-что не давало покоя и не находило внятного объяснения.

Первое — как именно Эдвард смог выбраться из невероятно прочного янтарного кокона, созданного Подарком. Ведь на моих глазах летящий кинжал отскакивал от него, как игрушечный!

И второе — зачем вообще ему всё это понадобилось и чего он хотел добиться.

Но это мы узнаем, как только встретимся с ним лицом к лицу. И мне не терпится посмотреть в его бесстыжие голубые глаза.

— Ушёл, сволочь! На корабле нету. Ребята сказали, через пять минут, как мы покинули борт, тоже засобирался. Погулять, видите ли. Ножки размять. Я ему разомну, дай только встречу! И бока заодно.

Запыхавшийся Морж показался на террасе, утирая пот со лба обширным платком. Вид у него был рассерженный — словно у носорога, который пробежал трусцой пару миль, и которому не терпится теперь на кого-нибудь как следует наступить.

— Ничего без меня не можешь, да? Это тебе не верёвочки вязать! — вскочила с места Ири. — Миледи, позвольте? Остров невелик, далеко ваш Винтерстоун не уйдёт. Доставлю тёпленьким. Будет знать, как портить мою профессиональную репутацию. Уж я бы точно не наследила таким бездарным образом!

И не дожидаясь моего соизволения, она резво как метеор взяла разгон с террасы… чтобы быть схваченной сзади за талию и оторванной от земли.

— Ку-у-да?

Рефлекторно вскинутый кулак Красной Маски не нашёл цели — её запястье перехватила гигантская клешня.

— Одну не пущу! — угрожающе пробасил Морж, руки которого утратили человеческую форму.

Ирилинн цветом лица и правда теперь оправдывала свою кличку. Она прошипела разъярённой кошкой:

— В няньках не нуждаюсь! Клешни убрал!!

— Да идите уже вместе! Время только зря теряете, — раздражённо прервал их перепалку Генрих и повелительным жестом указал на сад.

Морж коротко кивнул и утащил упирающуюся Ири с террасы. Кажется, поставил её на ноги только где-то за деревьями, когда рассерженные вопли грозила услышать уже вся округа.

Мой жених принялся нарезать круги вокруг меня, напоминая злого кота, хлещущего себя по бокам хвостом. Кажется, ему тоже не терпелось уйти на поиски — но он сдерживал свою порывистую натуру. Охраняет меня? Да ещё Подарок осторожно подкрался и сел у самых моих ног, делая вид, что просто мимо проходил. С такими двумя защитниками мне ничего не страшно! Хорошие мои…

— Пупсик, сядь, не мельтеши! У бедной Ои уже голова закружилась! — заявила розовокожая, слегка шепелявя.

Я резко развернулась.

— Кто?!

— Трудности перевода! Она не совсем по назначению использует некоторые слова! — поспешно отозвался Ужасный Принц с невинным видом. — У неё «Пупсик» означает что-то вроде «милый друг»! Не подумай ничего дурного.

Я подошла ближе, с не менее невинным видом взяла его под руку и шепнула на ухо:

— Милый «пупсик», намекни ей пожалуйста, что если она продолжит в том же духе, я ей подарю словарь, а в отношении тебя тоже использую что-нибудь не по назначению! Например, вон тот веник в углу выглядит многообещающе.

— В твоих устах, милая, это слово звучит совершенно по-другому! Повторяй почаще, — и улыбчивая зараза, даже не смутившись, поцеловал меня в висок.

Интересно, я когда-нибудь научусь сердиться на него по-настоящему?

Прошло ещё полчаса, в течение которых моя тщательно замаскированная тревога лишь нарастала, и её не могли унять ни шутки Ужасного Принца, ни десятая чашка чаю Ои.

— Идут, — нарочито-небрежно проговорил вдруг Генрих вполголоса, и словно невзначай стал так, чтобы я оказалась за его спиной. Рука моего жениха легла на подвешенный у пояса пиратский кортик.

Через пять минут на пол к моим ногам был брошен Эдвард Винтерстоун. Он стоял на коленях со связанными за спиной руками и был жалок. Светлые волосы растрёпаны, в глазах — бешеная злоба загнанной в угол крысы, на скуле — свежий кровоподтёк.

— Взяли его у антикварной лавки. Как увидел нас, тут же дал дёру. Сразу видно — совесть не чиста. Но я оказалась быстрее — вовремя успела перехватить, пока кое-кто пыхтел позади, как ластоногий, — Ири подула с довольным видом на сбитые костяшки пальцев. Так это она его?!

— Послушай, Высочество, разжалуй ты уже эту нахалку обратно в матросы, а? Сил нет терпеть. Я б ей объяснил, как старших уважать! — Морж припечатал увесистой клешнёй плечо Эдварда, который порывался было встать, а сам бросил гневный взгляд на Ири.

— Послушайте, вы оба! Заткнитесь уже! Будьте так любезны, — и Генрих подошёл к пленнику, возвышаясь над ним грозной тучей. — А ты рассказывай. Я с удовольствием послушаю, какого рожна ты забыл в каюте моей невесты… с острыми предметами.

С этими словами он вынул из ножен кортик и небрежно повертел его в пальцах. Тонкое лезвие взблеснуло на солнце. Лоб Эдварда покрылся испариной.

— Не имеете права!.. — процедил сквозь зубы Эдвард.

— А ты видишь где-то здесь королевскую гвардию или папочкиных слуг? Кто мне помешает вытрясти из тебя всё… всю подноготную? — хищно осклабился Ужасный Принц, и лезвие замерло в его пальцах. — Знаешь, а ведь я девчонку — и ту простил. В конце концов, ей ведь стало стыдно за себя. Даже у неё обнаружилась совесть — хотя крайне скромная и почти рудиментарная.

— Отлично сказано… — поддакнул Морж и закашлялся, получив увесистый тычок в бок. Для такой хрупкой девушки Ири обладала удивительно тяжёлой рукой.

— А вот в тебе, крыса корабельная, я даже зачатков не наблюдаю. Не скажешь, отчего решил заплатить нам такой чёрной неблагодарностью? За то, что мы тебя подобрали, когда ты никому не был нужен, даже собственной семье? Столько лет делили пищу и топтали одну палубу, терпели твою высокомерную физиономию, от которой даже щи кисли. Хотя под конец уже тошно было. Даже в королевском дворце я не видал столько презрения к окружающим и веры в собственную исключительность! А тебе не приходило в твою пустую голову, что самомнение — прекрасная штука, но только если оно на чём-то основано?

Вот последний тезис прозвучал очень самокритично, как будто Ужасный Принц его вывел из собственного опыта. Но я решила не говорить об этом Генриху, чтобы не сбивать чудесный патетический накал его речи. Честно говоря, сомневалась, что Эдварда это расколет, но попытаться определённо стоило.

Винтерстоун отвечать не торопился. Подниматься с колен тоже. Обводил окружающих взглядом исподлобья и молчал. Особенно его поразила, кажется, Оя — на ней он даже вздрогнул. Она в ответ широко улыбнулась. Похоже, слишком широко, потому что он сглотнул и больше в ту сторону вовсе не поворачивался. Вообще, кажется, ушёл в глухую оборону и усиленно делал вид, что самое любопытное для него сейчас — это окрашенные коричневой краской грубые доски пола.

Плотный полог молчания окутал террасу — настороженного, выжидающего, неприятного. Никому не понравится видеть унижение человека, которого считал если не другом, то приятелем. Понимать, как хрупка внешняя оболочка благополучия, которая нас окружает. Шелуха светского общения и цивилизованности, под которой, лишь тронь — неконтролируемые страсти, животные инстинкты, а то и неприкрытая готовность перегрызть глотку ближнему своему, если это повлечёт малейшую выгоду.

— Эдвард, зачем? Ты ведь не хотел забирать себе лиса. Красть семечко Замка янтарной розы. Ты хотел его уничтожить, верно? Так зачем? — мягко спросила я.

Бесполезно, хозяйка. Я сам спрошу. Мне тоже интересно.

Пытаясь вывести на чистую воду преступника, мы совершенно забыли о жертве.

Я резко обернулась… вернее, мне показалось, что резко. Движения мои стали тягучими, замедленными. Вокруг всё потемнело, как перед грозой. Тишина стала густой, осязаемой, простреливала по коже янтарными искрами мириадов молний. Фигуры людей — будто начерчены чёрной тушью на плотной серой бумаге.

Лис стремительно увеличивается в размерах.

Вот он уже по пояс взрослому человеку. Вот по грудь.

Трещат деревянные доски пола. Несколько ящиков с цветами уже проломлены, россыпь земляных комьев мешается с раздавленными бутонами, добавляет к воздуху ноты горечи. Трудно дышать, каждый вдох с силой приходится проталкивать в лёгкие.

Не пугайся, Эмбер. Форма относительна. Пространство подчиняется мысли. Важна лишь внутренняя сущность, лишь она — неизменная константа. Зерно, прорастающее в вечности.

Все отступают подальше от Эдварда, когда на него медленно движется, словно перетекая вперёд на неподвижных лапах, оживший каменный колосс — янтарное существо размером с лошадь, которое уже никто не рискнёт назвать «лисёнком».

Винтерстоун падает назад, едва удерживаясь связанными руками, чтобы не распластаться окончательно на полу. На его белом как мел лице — смертельный ужас, с которым он взирает обречённо на приближающееся существо, как на ожившее возмездие. Глаза лиса ослепительно сияют, а в сердцевине матового камня, в самом центре тела магического зверя горит пламя янтарного цвета.

Воздух гудит неслышно на самой границе восприятия — не могу разобрать звук, но у меня закладывает уши, в них начинает звенеть.

Протягиваю руку, касаюсь бока проходящего мимо меня лиса, скольжу по холодной рельефной поверхности живого камня. На секунду теряю зрение и мне кажется, будто нахожусь где-то далеко. Не здесь. Далеко не в пространстве — а словно меня отнесло космическим ветром куда-то по реке времени.

Тёмная непроглядная ночь. Я на вершине холма. Горят города, тлеют леса у подножия, чернеют от горя звёзды и отворачиваются. Утихли крики и плач побеждённых, захватчики празднуют победу, правят тризну по своим мёртвым, возносят хвалебные гимны небесам. Поднимаю руку к лицу — в темноте вены под кожей на тыльной стороне запястья светятся янтарным, будто в жилах течёт жидкий огонь вместо крови. Нет сил сопротивляться. Больше ни к чему сопротивляться — мой народ словно тлеющие угли разметало по земле жестоким ветром из-за моря. Осталось лишь одно, последнее дело, прежде чем и мне смежить усталые веки.

Величайшие сокровища эллери не должны достаться врагу. И они не достанутся.

Выныриваю из видения, отдёргиваю руку. Лис в гробовом молчании останавливается над Винтерстоуном, нависая над ним острой мордой, оскаленной в страшной улыбке. Того уже трясёт.

Такие, как ты, мальчик, уничтожали красоту и топтали чудо. Такие, как ты, — твои предки своей завистью рвали на куски мир, волшебства которого не понимали. Так ребёнок ломает игрушку, которая для него слишком сложна. Жестокий ребёнок. Из которого вырастает трусливый и жестокий взрослый. Уничтожить то, чем не можешь обладать — поэтому ты занёс нож? Непростой нож. Я распознал вкус древней запретной магии. Ты нашёл магическое оружие, способное убивать живой камень. Хотел убить Замок своего брата — Замок ледяной розы. Но до него добраться было не так просто, и его теперь слишком хорошо охраняют. Поэтому решил начать с чего-то более беззащитного, так?

У Эдварда, кажется, язык отнялся. Он просто кивнул, вжимая голову в плечи.

Ты не достоин даже мести. Ты достоин только жалости.

С этими словами лис устало прикрыл древние мудрые глаза, и сияние его почти угасло. Он стал стремительно уменьшаться в размерах. Через несколько мгновений на покорёженном, продавленном под тяжестью зверя полу свернулся в клубок засыпающий тусклый лисёнок размером с игрушку.

Хозяйка, возьми меня на ручки. Я устал.

Я подошла к Подарку, подняла его с пола и прижала к груди. Хотелось плакать и улыбаться одновременно. Мне было грустно, меня переполняла гордость, мне было так тяжело, будто вес всех песков времени просыпался одновременно на грудь, и в то же время так легко, будто я оставила за плечами новую прочитанную главу книги своей жизни.

— А вот я не согласен, что только жалости, — Резкий голос Генриха за моей спиной заставил вздрогнуть. Судя по всему, он слышал каждое слово лиса. — Низость и подлость процветают там, где царят попустительство и всепрощение. Цена милосердия — безнаказанность преступника и зло, расцветающее на костях невинности. Так что напомни-ка мне, Морж, старина, что там по королевским законам полагается человеку, посягнувшему с оружием на жизнь члена королевской семьи? В данном случае невесту принца, что приравнивается. Если бы Эмбер лишилась защиты своего лиса в тот вечер, на маскараде, она уже была бы мертва. Наказание за убийство живых замков в Большом Королевском Кодексе вроде бы не прописано, но и этого довольно. Чистосердечного раскаяния преступника мы не наблюдаем, смягчающих обстоятельств тоже… ну так что там было?

— Публичная казнь через повешение, если мне не изменяет память, — мрачно прогудел Морж.

Мне хочется крикнуть «нет!!»… но я молчу. Хочется сказать Ужасному Принцу, который всерьёз намерен стать Справедливым Королем, что такая жестокая кара несоразмерна преступлению. Что все остались живы, и даже лис мой не стал преследовать обидчика — хотя мог бы одним движением откусить ему голову. Что Красную Маску мы пощадили — а ведь её вина была куда как серьёзней, и сейчас она застыла как статуя, кажется, в который раз осмысливая, как ей повезло. Хочется сказать, что Эдварда Винтерстоуна я знаю с самого детства, и мы учились вместе в Королевской Школе Эбердин, и танцевали на балу… и что его старший брат Рональд, мой бывший жених, хоть и не ладит с Эдди, всё же никогда не простит Генриху его казни.

Мне хочется сказать так много… но Генрих повернулся ко мне и смотрит в упор, ждёт моих слов. И я их глотаю, не даю вырваться.

Потому что я отвоевала уже однажды одну жизнь. Он подарил мне жизнь Ири — преступницы, наёмной убийцы, коварного и опасного врага.

И если сейчас я начну спорить с ним, убеждая пощадить Эдварда Винтерстоуна, я буду спорить не просто с женихом и человеком, которого люблю. Я буду оспаривать решение будущего короля в присутствии его подданных. Решение, которое он судя по стальному блеску серых глаз, уже принял — и теперь только проверяет меня, смогу ли я его признать. Сможет ли будущая королева разделить с ним бремя правления, когда ему придётся принимать сложные решения для того, чтобы другим людям их принимать не пришлось. Для того, чтобы каждый мог осуждать и упрекать, и думать, что на месте короля уж точно решил бы лучше, но втайне радоваться, что этот трудный жребий и эта тяжкая ноша — не его.

Поэтому я молчу.

В тишине — только хриплое рваное дыхание Эдварда. У меня нет сил посмотреть ему в глаза.

Две секунды, три, вечность… опускаю лицо и сдерживаю слёзы, рвущиеся откуда-то из самого сердца. Я покорна решению своего будущего мужа и короля.

Генрих коротко кивает, принимая мой дар.

— Впрочем, есть и другое решение.

Вскидываю голову и смотрю на него с удивлением. Он протягивает руки, привлекает меня к себе и целует в лоб. Прячусь у него на груди. Невыносимый человек! Так сильно его люблю, что хочется ударить. Заставил меня пережить такое.

— Законы Королевства Ледяных Островов не распространяются на жителей других стран. Поэтому ты, Эдвард, можешь спасти свою гнилую шкуру, если перестанешь быть подданным Короны. И так уж и быть, в честь старой дружбы подскажу тебе, как это сделать. Оя!

— Туточки я! — пискнула розовокожая. Кажется, на неё всё происходившее тоже произвело немалое впечатление.

— Помнится, у ошак-изым родство считают по жене. Муж принимается в её семью и становится частью её рода, а не наоборот, как у нас. Так?

— Так… — осторожно отвечает Оя.

— Ну что, возьмёшь этого паршивенького себе в мужья? Вряд ли он будет сильно сопротивляться. Только круглый идиот выберет петлю, а не такую роскошную женщину, как ты.

Я фыркнула Генриху в грудь. Сил не осталось даже ревновать. Вот же… приличных слов на него нету. Всё рассчитал! Одно название — «Уж-жасный».

— Пр-равильно я говорю? — рявкает мой жених в сторону Эдварда.

— Да-да! Конечно! Д-да! — заикается тот.

— О-о-о-о, спасибо, пупсик! Оя так счастлива! — розовокожая подлетает к Винтерстоуну, рывком ставит его на ноги, в пару движений острых когтей освобождает от верёвки и притягивает голову женишка к своему внушительному бюсту. Её клыкастый рот растягивает улыбка блаженства. — Какой хорошенький! Какой славненький! У нас будут замечательные детки!

Никогда не видела у человека такого шока на лице. Кажется, до Эдварда начинает доходить. И кажется, он сейчас всерьёз раздумывает, не выбрать ли второй вариант.

Генрих спрашивает его, посмеиваясь:

— Ты пока от счастья-то совсем дар речи не потерял, расскажи-ка нам, откуда взял такой любопытный кинжальчик. И где он сейчас, кстати?

— Ку-ку…

— Это мы уже поняли, что ты давно и бесповоротно «ку-ку». Поточнее можно?

— Ку-купил! На Материке. В лавке старьёвщика. Там таких больше не было! Названия не помню. Старьевщик разорился… и там уже не работает.

— Как удобно. Все концы в воду, да? И где теперь это чудо-оружие?

— Так это… — Эдвард попытался приподняться с бюста, но ему не позволили, а продолжили укачивать на нём. — В воду и выбросил, когда с корабля ноги делал.

— Врешь? — насторожился Генрих.

— Та не! — встрял Морж. — Ребята наши рассказывали, было такое. Марсовой заметил. Ещё удивился, чего это он делает. А глубина там — ого! Вряд ли эту железку назад достанем. Ну, оно и к лучшему, я считаю.

Прощание с Оей вышло сумбурным, но душевным. Она заверила, что женишка можно доверить ей со спокойной душой — от неё не сбежит. А попробует сбежать — ему же хуже будет. Состребует с него супружеский долг в двойном размере. На Эдварда было жалко смотреть на этих словах.

Он долго мялся, но в конце концов обратился ко мне с просьбой. Протянул мятый конверт без надписей, запечатанный сургучом.

— Что это? — немедленно насторожился Генрих.

Эдвард не ответил ему, вместо этого глянул заискивающе на меня.

— Я… прости, Эмбер! Во имя нашей старой дружбы… ты не откажешься передать это письмо моей матери? Ты её, наверное, раньше увидишь, чем я. Так что умоляю, прояви милосердие!

Да уж. Я представила, как чопорная и высокомерная леди Винтерстоун встречает Ою в качестве невестки… картина представилась живописная.

Значит, милосердие?

Я протянула руку и взяла конверт.

— Э, нет! Погоди-ка!

Генрих вырывает их моих рук конверт и бросает обратно Эдварду. Тот едва успевает поймать.

— Птенчик, неужели ты так просто доверяешь этому мерзавцу? Эдди, вскрой-ка его на наших глазах и покажи, что внутри!

Лицо Эдварда перекашивает гримаса, но он покоряется. Осторожно отгибает верхний край конверта, не повреждая свежей и ещё мягкой печати, и демонстрирует нам, что внутри действительно ничего, — кроме единственного листка бумаги, убористо исписанного.

— Хотите, можете почитать, — кисло предлагает он.

— Нет уж! Читать чужую переписку мне честь не позволяет. Довольно того, что внутри не оказалось ядовитых насекомых, смертельного порошка и тому подобных милых сюрпризов, которые проявятся, пока мы будем любезно передавать твоё сопливое послание мамочке. Лучше бы раньше о ней подумал — глядишь, и глупостей поменьше натворил. К слову, ты кинжал точно выкинул, охотник недоделанный?

— Можете нырнуть и проверить, — огрызнулся Эдвард, тщательно запечатывая конверт обратно и нерешительно протягивая мне. Я всё-таки взяла письмо. Как бы мерзко не поступал младший Винтерстоун, его семья заслуживает того, чтобы получить от него весточку.

— Слушай, Высочество, а может привяжем его за ногу на верёвочку и самого за борт кинем — пущай ищет? — кровожадно предложил Морж, который расселся неподалёку на лавочке и невозмутимо наворачивал выставленные к чаю на дорожку печенья.

— Поддерживаю! — поддакнула Ири, накалывая острым ножом сдобу из-под самых пальцев Моржа. Тот бросил на неё довольный взгляд и буркнул что-то вроде "в кои-то веки".

Эдвард нервно сглотнул и огляделся в поисках поддержки.

— Не дам! Мой женишок! Попортите! — Оя кинулась ему на грудь и заслонила, сверкая ярко-розовыми глазищами.

Генрих рассмеялся.

— Не волнуйся! Мы от своего слова не отступимся. Пусть живёт. Но только пока слушается свою чудесную жёнушку! А нам, пожалуй, пора. Спасибо за гостеприимство, Оя… и за всё.

— Береги себя, Пупсик! И невесту свою береги! Она у тебя красивая. Хотя не такая красивая, как Оя, конечно… но тоже ничего, — и она смахнула очередную крупную слезинку с длинных ресниц.

Едва мы вышли за пределы палисадника, оставив счастливых жениха с невестой наслаждаться друг другом, Генрих повернул почему-то не направо, в сторону гавани, а налево — к узкому грязному переулку, уходившему вглубь лабиринта портового городка.

— Так, старина Морж. А теперь серьёзно. У какой там антикварной лавки, говоришь, вы с Ири поймали этого прохвоста?

— Значит, ты ему не поверил насчёт сказочки про "старьёвщика на Материке"? — расплылся тот в широкой улыбке.

— Ни на грамм. Где лавка, запомнил?

— Этот ластоногий вряд ли. У него слишком туго с мышлением. Доходит как до беременного бегемота — на третий год, и то с трудом. Какое счастье, что у вас есть я! — заявила Ири и пошла вперёд, задрав хорошенький носик и изящно покачивая бёдрами.

— Наказал же меня Великий Обиженный Кракен эдакой стрекозой… — проворчал Морж, провожая Ири взглядом. — Оставалась бы мальчишкой, уши бы поободрал, а так…

— А так можешь отшлёпать, — расхохотался Генрих.

Я решила взять пример с Ири и от души ткнула его локтем в бок.

— Расскажи лучше, кто такой этот ваш Великий Обиженный Кракен?

— Старая морская байка, — откликнулся мой несносны жених, всё ещё посмеиваясь. — Одного морского бога сильно утомили люди своими постоянными просьбами. Он замучался спрашивать, с чего они вообще взяли, что он должен выполнять какие-то их пожелания, но они всё равно просили и просили… Что поделаешь, природа такая у человека — вместо того, чтобы потрудиться как следует самим, мы все верим, что где-то есть палочка-выручалочка…

— …или волшебный замок, — усмехнулась я, погладив спящего Подарка, которого несла на руках.

— …или волшебный замок, который стоит только достать — и будет тебе счастье безо всяких усилий. Великому Кракену так надоело объяснять людям, что это так не работает, что он превратился в чудище морское и стал жить под водой, подальше от вездесущих людишек. Но они и там его нашли, и когда он спал, покачиваясь на волнах, подплыли на лодке и вырвали горсть чешуек с его спины. Почему-то решили, что это принесёт удачу. Когда Кракен проснулся, он был страшно зол. С тех пор охотится за теми, кто прячет у себя чешуйки, и топит корабли. Говорят, собрал уже все, кроме последней.

— Красивая легенда, — вздохнула я. — А главное, мудрая. Наверное, так моряки древности объясняли происхождение морских бурь.

— Наверное, — согласился Генрих. — Поверь, кто хоть раз попадал в настоящий шторм на море, навсегда останется суеверным. Мои ребята вон при каждой трапезе хоть сухарь, да бросят за борт. Великому Обиженному Кракену подарочек, чтоб задобрить.

— Пришли! — встрял Морж.

Мы остановились в тёмном грязном переулке, почти зажатые бамбуковыми стенами соседних домов, крыши которых сложены были из нескольких слоёв пальмовых листьев.

В самом конце тупика маячила тусклая вывеска, на которой чёрной краской изображены было грубыми мазками, кажется, несколько слов на незнакомом языке.

— «Диковины со всего света», — прочитал Генрих и нахмурился. — И почему я не знал об этом месте?

— Потому что ты у нас чуточку сноб и не любишь бродить там, где можно испачкать белую рубашку, — добродушно поддел его Морж.

— Что ж… глянем, какие-такие здесь продаются диковины! — заявил Ужасный Принц и решительно толкнул криво сколоченную низкую дверь.

Звякнул колокольчик. Ири с Моржом пришлось остаться снаружи — в лавке оказалось слишком тесно. С узких захламлённых стеллажей на нас воззрились чучела каких-то диковинных животных и птиц с разноцветным оперением, вокруг них в изобилии были расставлены покрытые пылью мутные склянки, пучки трав, разложено холодное оружие в ножнах и без, ржавые железяки непонятного происхождения и тому подобная дребедень.

— Внимательно слушаю вас, почтенные господа!

Из-под прилавка вынырнул сухонький сгорбленный старичок в пенсне и с козлиной бородкой. Одет он был в длиннополую серую хламиду с капюшоном, откинутым на плечи. Хламида оказалась расшита блёстками и яркими звёздами из конфетной фольги и смотрелась до странности нелепо и несуразно. При виде нас он немедленно выудил откуда-то ещё и островерхий колпак с кисточкой, водрузил его на лысеющую макушку. Я бы подумала, что это какой-то шарлатан… если бы Подарок на моих руках немедленно не проснулся и не повёл настороженно большим ухом.

— А скажи-ка, любезный, — начал осторожно Генрих. — Не у вас ли недавно отоваривался один заморский дворянин, голубоглазый блондин слащавой наружности по имени Эдвард Винтерстоун? Я слышал, он купил здесь весьма примечательный кинжальчик. Вот хотел приобрести такой же.

— Простите, но одним из непререкаемых принципов моего заведения вот уже много лет является тайна покупки! Я никогда не выдаю списка своих клиентов и их приобретений… — пафосно изрёк старикан, подняв вверх тощий палец.

Его полную достоинства речь прервал мой лис. Он ловко спрыгнул с рук и перескочил на прилавок, заставив продавца выронить пенсне. Поводил длинным носом, принюхиваясь… коротко тявкнул и юркнул куда-то вниз.

А потом с победным видом выскочил, держа в зубах тонкий кинжал в позеленевших от времени металлических ножнах с вычурным узором зернью. Брезгливо его выплюнул и придавил лапой.

Вот.

— Тот самый? — хищно подался вперёд Генрих, молниеносно протягивая руку к оружию. Лис покорно уступил добычу. Мой жених вынул клинок, который вышел с большим трудом, и мы увидели, что лезвие всё испещрено бурыми пятнами ржавчины. — Неужели таким убожеством можно хотя бы бумагу разрезать, не то что… — недоверчиво протянул он.

— Вот-вот! Залежалый товар, бракованный! Мне его поэтому и вернули! — торопливо заверил старичок и нервно поправил колпак.

— Интересно, что этот гад в море кидал в таком случае… — задумчиво проговорил Генрих, поворачивая оружие и рассматривая под разным углом.

Я вздохнула.

— Я бы предположила, что остатки совести, но это вряд ли. Возможно, флакончик с лекарством, которое помогало ему притворяться. Может, жертву вашему Обиженному Кракену — чтоб в добрый путь благословил, улепётывать. Я же так понимаю, он собирался покинуть команду «Изгнанника» и дальше уплывать с острова своим путём…

— У таких крыс, как он, всегда отлично развито чутьё — он чувствовал, что пахнет жареным и мы вот-вот сложим два и два и сообразим, что неспроста он так долго отсиживается в каюте. Вот и сделал ноги при первой же возможности.

Старичок настороженно следил за его манипуляциями.

— Не советую вам покупать эту вещь — совсем испорченная… некондиционный товар…

Генрих сделал короткий замах, и кинжал бесшумно пронёсся по воздуху в каких-то дюймах от головы старика, вонзился в стальной рыцарский щит с вензелями, что висел прямо за ним. Щит со звоном лопнул и распался острыми осколками, словно был стеклянный. Дедок едва успел отпрыгнуть.

— Некондиционный, говорите? А по мне, так очень даже! — Ужасный Принц оперся обеими ладонями о прилавок, и старичок скорчился от страха.

— Ну хорошо, хорошо! Уговорили, — пискнул он, опуская поднятые к лицу ладони. — Забирайте даром!

— Что это такое, где взял, для чего используется. Кому продавал, мы и без тебя поняли. Отвечай, живо! — Припечатал строго Генрих. Старичок принялся торопливо бормотать:

— Не гневайтесь, добрый господин! Я всего лишь скромный торговец! Мне и жить-то осталось всего-ничего, пощадите…

— Парик-то сними! Да и очки не нужны тебе. Ты как пенсне уронил, даже щуриться перестал, — добродушно прервал его излияния Генрих.

С неслабым удивлением я наблюдала за тем, как старичок осёкся, горько вздохнул, расправил плечи, оказавшись не такого уж и маленького роста, а потом стянул с себя одним движением бороду и седую паклю волос, с лысиной заодно… и превратился в тощего нескладного молодого человека с рыжими волосами и веснушками по всему лицу.

— Вот так-то лучше! Звать-то тебя как, «старикан»?

— Готфрид, милорд… — тоскливо отозвался юноша.

Да уж. Вот это фокус! Никогда бы не подумала. Видимо, мой бедовый жених сам так часто прибегал к трюкам с переодеванием, что у него глаз намётан.

— И чем ты зарабатываешь на хлеб, Готфрид, кроме того, что дуришь почтенных покупателей?

Парень слегка покраснел и кажется, даже обиделся.

— Никого я не дурю! У меня честная торговля. Плаваю по всему свету, собираю диковинки, время от времени останавливаюсь то в одном порту, то в другом, подыскиваю любителей древностей… Товар у меня, между прочим, отменный! По большей части, конечно, попадается барахло и ширпотреб, но иногда под слоем ржи и грязи можно обнаружить истинные бриллианты! Душа исследователя во мне поёт…

— Ты б определился, что ли — «отменный» или «по большей части ширпотреб»? Короче! Эту вот вещь где взял, певец души, а? — Генрих потянулся и с трудом вытащил клинок из деревянной стены, в которую он вошёл почти по самую рукоять.

— Клиенты запретили рассказывать…

— Интересно, а он только сталь так хорошо режет?.. — задумчиво повертел кинжал в пальцах Генрих. Клинок подозрительно хорошо его слушался и перепархивал с пальца на палец, как живой.

Подарок на всякий случай отскочил подальше. Я тоже сделала шажок в сторону. Любопытный у моего жениха способ ведения переговоров. Это я, получается, легко отделалась — меня всего-навсего одурманили и украли. Подумаешь!

Уж не знаю, что там подумал Готфрид, но вид у него стал ещё более грустный.

— Ох, да ладно вам! Будем считать, вы мои новые клиенты. На правах клиентов, так и быть, можете узнать… эксклюзивчик. Далеко на западе живёт народ, который страсть как не любит гостей. Но у них не растут некоторые травы, из которых они делают лекарства. Климат неподходящий, или почва, уже не знаю… Так что раз в год они приплывают на нейтральный островок на границе своих земель для торговли с местными туземцами. Я про эту ярмарку случайно узнал, и с тех пор никогда не пропускаю. Маскируюсь под аборигенов — у меня, к слову, великолепно получается. Купцы допускают к выбору из обменной кучи всякой всячины, кому что приглянется. Этот ножик-«ловкорезку» в прошлом году вот выменял, сказали что угодно режет…

— Ещё что-нибудь осталось у тебя от тех же поставщиков? Такой же «эксклюзивчик»?

— Остальное всё уже продал. Да там в основном дамские побрякушки были.

Я всё-таки рискнула снова подойти поближе. Меня гнало нетерпение. Кажется, мы наконец-то напали на след. Неужели есть место, где загадочные эллери с потаённого Материка раз в год приподнимают свою защитную завесу и выходят на контакт с внешним миром?

— Скажите, сударь… — осторожно вклинилась я в беседу. — А каковы координаты этого острова?

Мы с Генрихом переглянулись. Я увидела в его глазах азарт и одобрение. Кажется, мы оба подумали об одном и том же.

После недолгих отпирательств Готфрид продиктовал нам цифры. Заветный день на календаре выпадет только через месяц — но зато у нас будет время спокойно доплыть. Расстояние оказалось немаленькое.

Напоследок Генрих предложил юноше присоединиться к нашей команде, но тот с жаром отказался, заверив, что уже наплавался по самое нехочу и твёрдо намерен в ближайшее время сделаться сухопутным волком.

А с этой гадкой штукой что будем делать? Давайте и правда в море зашвырнём?

Я озвучила жениху пожелание лиса. Готфрид немедленно встрепенулся.

— Что вы, что вы! Ценные артефакты нельзя просто так взять и… выбросить! Непременно какая-нибудь рыбка скушает и выплюнет, или рыбак сеть забросит и выудит, или… ну вы поняли. В общем, вещь непременно найдёт путь к новому владельцу. Так что если хотите уничтожить с гарантией, лучше всего найти какой-нибудь действующий вулкан, подкрасться к жерлу…

— Стоп-стоп-стоп! — прервал его воодушевлённую тираду Генрих. — Ищи других дураков. Потратим год на поиски подходящего вулкана, растеряем по дороге всю команду, ноги убьём… должен быть путь попроще.

— …Ну или можете растворить его в соляной кислоте, — со вздохом покорился Готфрид и протянул руку. — Дайте сюда. Всё сделаю. Нет у вас никакой романтической жилки, не чувствуете зов приключений!

В конце концов, от кинжала осталась лишь горстка маловразумительной коричневой дряни. Я поёжилась при мысли о том, что за народ хранил подобное разрушительное оружие в куче всякого старья, и какие ещё у него могут быть сюрпризы. Ну да ничего — хорошо, что это дело отдалённого будущего! У нас теперь по меньшей мере месяц на то, чтобы выйти в море, спокойно доплыть и прийти немного в себя.

Так я думала.

Очень жаль, что мне не пришло в голову подумать о более важных вещах.

Например, спросить Готфрида, не покупал ли Эдди ещё каких-нибудь «диковин» в его лавке. Очень скоро я поняла, какую цену мне придётся заплатить за свою недальновидность.

И какова будет цена милосердия.

Через три дня с момента, как мы покинули остров Горт, сделав основательные запасы воды и пищи, небо над «Изгнанником» стало стремительно темнеть.