Глава 37. Мгновенья тишины

Но поначалу мы не придали этому большого значения. Погода над морем так переменчива! Мы тратили последние мгновенья тишины на «Изгнаннике» на всякую чепуху… которая и есть счастье. Жаль, что понимаешь это лишь тогда, когда стремительный поток событий подхватывает как щепку твою жизнь и несёт её куда-то, вертит, бьёт о скалы… уносит всё дальше от мирных вод.

Помню, все сидели в кают-компании, кроме дежурных матросов и кока. В этот раз мы с Генрихом немного в стороне — в углу, куда яркие пятна фонарного света не добирались. То ли широкое кресло с изогнутой спинкой, то ли уже узкий диван… но мы уместились там оба. Я выдерживала очередной раунд борьбы со своей силой воли.

Прислонившись к плечу жениха, сонно слушала разудалые песни, что пела Ирилинн. Моряки подпевали ей нестройным хором, кто-то стучал кружками по столу в такт, кто-то принёс губную гармошку, и её берущие за душу дребезжащие звуки плыли над нашими головами, свивались в ленты нот, просачивались за иллюминаторы и уносились в сиреневые вечерние сумерки, сплетались там с шёпотом волн и далеко разносились над безбрежной морской гладью.

Качка меня убаюкивала. Заснула бы совсем, взяв пример с Подарка, что свернулся калачиком под столом, — но кое-кто задался целью помешать.

Генрих будничным тоном рассказывал какую-то невинную байку о своих морских приключениях, а сам левой рукой незаметно для окружающих пытался отодвинуть в сторону со спины пряди моих распущенных волос и добраться до рубашки. Я подалась назад и посильнее прижала наглую руку к спинке дивана. Это помогло не очень. Вслух рассуждая о тонкостях курса цен на тембрилльские кружева по отношению к мускатному ореху, мой несносный жених принялся осторожно вытягивать край моей рубашки из брюк.

Тогда я посильнее наступила ему на ногу, но и это не подействовало — то ли мягкими сапогами без каблука трудно как следует наступить, то ли настрой нарушителя границ оказался слишком решительным. Бесцеремонные пальцы добрались до моей голой спины под тонкой тканью и с тщеславием победителя принялись прогуливаться по ней туда-сюда прихотливыми маршрутами.

— Ты совсем с ума сошёл! — прошипела я едва слышно, не снимая улыбки. — А если кто заметит?

— Все заняты, сердце моё… — промурлыкали мне прямо в ухо. — Никому нет до нас дела. А я как раз хотел тебе сказать… что сегодня проклятый гамак точно отправится за борт!.. Я твёрдно намерен добиться от тебя определённости.

Я открыла рот, чтобы снова начать спорить… а потом закрыла. Бросила на него взгляд искоса и промолчала. Ответом мне были многозначительное хмыканье и чёртики в глазах.

В конце концов — ну устала я уже от нашего затянувшегося глупого противостояния! Кто-то из нас двоих должен ведь быть умнее и поддаться. Судя по всему, эту благородную во всех смыслах миссию всё-таки придётся взять на себя мне.

— И почему мне достался такой упрямый Принц… — проговорила я, умиротворённо откидываясь на его плече. — Мог бы уже давно признаться, и дело с концом…

— Не могу. Долгая история. Сегодня как раз собирался тебе, наконец, её поведать, — вздохнул Генрих.

— До или после выбрасывания гамака? — фыркнула я ему в плечо.

— Послушай, Птенчик… мне совершенно точно нравится твоё легкомысленное настроение! Значит ли это, что моя крепость наконец-то готова выбросить белый флаг? — Генрих взял меня за подбородок и заглянул в глаза.

— Предлагаю сегодня объявить день выбрасывания всяческих ненужных вещей… — выдохнула я, мечтательно глядя на его губы и…

…и корабль вздрогнул всем телом, как большое животное.

Генрих немедленно отстранил меня и вскочил. Музыка смолкла, губная гармошка оборвала мелодию на жалобной ноте. Все как один повернулись к иллюминаторам, за которыми лёгкая сирень вечернего неба наливалась сизым, почти чёрным. Резко усилилась качка. Палуба под ногами заходила ходуном так, что даже я поняла — что-то не так. Несколько деревянных тарелок и кружек, стоявших с краю, сползли и шлёпнулись на пол.

— Шторм?.. — испуганно спросила я, инстинктивно сжимая подлокотник.

— В это время года и в этих широтах не бывает… — Генрих нахмурился. Тут же принялся отдавать отрывочные команды матросам, которые один за другим спешно покидали кают-компанию. Снимать паруса, натягивать страховочные тросы, проверять надёжность крепления шлюпок и тяжёлых грузов на палубе — и выполнять ещё десятки тому подобных срочных дел.

— Чем я могу помочь? — немедленно откликнулась я, когда его сосредоточенный взгляд остановился на мне.

— Тем, что посидишь в каюте, запрёшься как следует и постараешься не удариться ни обо что, если будет сильно качать. Приду к тебе, как только смогу. Морж, проводи её! Я на капитанский мостик.

Не слушая возражений, дядюшка Морж подхватил меня под локоть и потащил, куда было велено. Я едва успела взять на руки Подарка, который тревожно принюхивался к воздуху и нервно поводил ушами.

Морж торопливо отвёл меня обратно в капитанскую каюту, по дороге усиленно забалтывая ничего не значащими фразами, которые скорее заставляли ещё больше сходить с ума от тревоги, чем успокаивали. Особенно, если добавить к этому тёмные вихри в небе над головой, ветер, порывы которого едва не сшибали с ног, и море, вздыбленное кручами волн.

— Скажите честно… это очень опасно? — бросила я в спину Моржу, который спешил вернуться на верхнюю палубу.

Тот колебался мгновение, но всё же ответил, замерев на секунду в дверном проёме:

— Море — вещь ещё более опасная и непредсказуемая, чем сердце красавицы. Нам остаётся только доверится опыту нашего капитана… и милости Обиженного бога.

Хлопнула дверь, мы с Подарком остались одни в полутёмной каюте. Фонарь даже не думал никто зажигать. Опаснее шторма на море может быть только пожар во время шторма на море.

Я безвольно плюхнулась на краешек койки, пытаясь усмирить панику в мыслях. Прижала лиса к груди, как в детстве прижимала плюшевого медведя во время грозы, когда папы не было дома.

Мне в глаза бросился одинокий гамак, всё ещё подвешенный посреди каюты. Сердце сжалось от боли и осознания беспомощности. Подарок тревожно пульсировал рыжим свечением. Его глаза горели в полутьме загадочными огнями.

Мгновения внезапно наступившей тишины оглушили меня — а потом раскатистый рык грома заставил вздрогнуть, пробрал до самых костей, завибрировал под кожей.

На толстое стекло иллюминатора обрушились первые тугие струи дождя.