Глава 38. Гнев Обиженного бога

Самая настоящая буря разорвала небо за окном ветвистыми молниями на части, расколола громом тишину, сотрясла корабль от бушприта до трюмов.

Где-то там, наверху, мой мужчина пытается противостоять стихии и вынести на своих плечах и это испытание, потому что на нём — ответственность за жизни людей, что ему доверились. А я сижу здесь, в каюте, и ничем не могу помочь. Или могу?..

Поднимаю лиса перед собой подмышки, всматриваюсь в янтарные угли миндалевидных глаз.

— Подарок! Ты ведь живое чудо. Средоточие магии. Можешь утихомирить бурю?

Нет, хозяйка. Бесполезно ждать милости Обиженного бога, когда он являет свой гнев.

Наверное, только существо, которому много веков, может быть так спокойно в подобный момент. Но я-то ещё столько не прожила! И твёрдо намерена попытаться прожить. Причём не в одиночку. А значит, мне просто необходимо придумать, как справиться с буйством стихии.

— Должно же быть какое-то заклинание, усмиряющее ветер! И волны. И…

Ты не понимаешь. Ветер — не причина. И волны — только следствие. Заклинания не помогут. Он действительно разгневан.

Наотмашь бьёт крайне неприятная догадка.

— Ты же не хочешь сказать…

Именно.

— Великий Обиженный Кракен существует на самом деле?!

Да. Это не сказка. Сказок не бывает. Есть только основательно забытая быль.

— Но в таком случае…

Мои руки разжимаются, я роняю лиса. По счастью, ему совершенно всё равно — падает на все четыре лапы, как кошка. А я бросаюсь к сундуку, поднимаю тяжёлую крышку и как дура пялюсь на вещь, которая лежит сверху. Которую я положила туда собственными руками три дня назад.

Письмо Эдварда Винтерстоуна. «Любимой мамочке» — выведено на конверте.

Дрожащей рукой хватаю его. Хочется тут же отбросить подальше, как ядовитое насекомое. Усилием воли сдерживаю порыв. Вот она, цена милосердия! Жизни нескольких десятков людей, которые сейчас могут быть отданы Обиженному богу в обмен на спасённую жизнь одного-единственного подлеца. Но задаваться философскими вопросами я буду когда-нибудь потом. Сейчас я должна совершить невозможное — а для начала разобраться.

Скорость мысли возрастает в несколько раз. Всё это мелькает у меня в голове за доли секунды, пока торопливо разрываю конверт.

Проверяю ещё раз — он действительно пуст. Плевать теперь на тайну переписки — хватаю листок и начинаю читать. Буквы едва видны в тусклых отблесках янтарного света Подарка. Почерк неразборчивый, с огромным количеством завитушек и здоровенными, обильно украшенными заглавными буквами — не знала бы, подумала, что автор женщина.

Там оказывается действительно какая-то сопливая ерунда с приветами мамочке, пожеланиями здоровья ей и папеньке, заверениями в том, что с его собственным здоровьем всё в порядке… Придушила бы гада собственными руками, попадись мне сейчас!.. и всё в том же духе, ничего подозрительного.

Снова давлю подступающую панику. Где же причина…

Да в конце концов, маг я или не маг!

Закрываю глаза, пытаюсь дотянуться до письма другим способом. Увидеть другим зрением. Прозреть суть.

Понемногу из темноты выплывают подсвеченные янтарным строки с дурацкими завитушками, складываются в прихотливую вязь. …А ровно посреди листа словно притаился огромный чёрный паук — клякса с длинными лапами, протянутыми во все стороны.

Всё-таки не удерживаюсь — отшвыриваю листок от себя подальше со сдавленным возгласом, открываю глаза. Теперь чёрную кляксу видно и невооружённым взглядом. И она… начинает шевелиться.

— Подарок, взять! — выкрикиваю первое, что приходит на ум.

Лисёнок увеличивается в размерах до собаки, бросается вперёд, янтарные зубы смыкаются на листке бумаги, и письмо исчезает в его пасти за секунду.

Сердце бьётся как сумасшедшее — давно я так сильно не пугалась.

Бр-р-р-р… невероятная гадость на вкус!

Присаживаюсь рядом на пол — ноги не держат, да и палуба под нами ходит ходуном уже так, что стоять и правда проблематично. Рёв бури за окном и не думает стихать. Ливень хлещет с утроенной силой.

— Что это была за дрянь?

Проклятие.

— Чего?!..

Какой-то очень сильный маг проклял твоего принца. Этому проклятию по меньшей мере год. Оно долго добиралось окольными путями. Действовало через других людей. Приносило неудачи и беды. Наконец почти достигло цели.

Стискиваю кулаки. Это многое объясняет. Слишком большая концентрация невезения вокруг моего Ужасного Принца за последнее время. Неудачный поход на Замок ледяной розы, ополчившиеся против него соратники с Материка, бывшая любовница, которая отчего-то прониклась такой жестокой ненавистью, что даже заказала наёмных убийц, почти удавшееся покушение — и не одно, почти удавшаяся охота на него маркизов де Роше, подозрительно сообразительный Эдвард, что вообще не вяжется с этим маменькиным сынком, у которого мозгов как у павлина… а теперь ещё и эта ужасная буря. Вот же бедовый человек!

Фактически, всё это время Генриха спасало только присутствие рядом других магов-эллери. То Кэти Лоуэлл усмирит бойню под стенами Замка ледяной розы, которая вполне могла закончится трагически, то Морж очень кстати оттолкнёт от летящего в него клинка, то я… гм, я особенно удачно подворачивалась в последнее время. Значит, у меня есть все шансы бороться с проклятием и дальше!

Я вскочила, воодушевлённая.

— Но теперь-то эта дрянь не опасна?

Прости, хозяйка, но понятия не имею, как долго смогу держать её внутри. Пока вроде притихло и даже не шевелится.

— Кто этот мерзавец, который натравил, можешь определить?

Нет. Есть вероятность, что проклятие среагирует, если мы окажемся рядом с ним. Но я бы не хотел, если честно, там оказываться.

— Понятно… Но это не Эдвард… точно не он! У него магических способностей — как у козла молока. Ещё меньше, чем мозгов. Зато теперь хоть понятна его ужасная везучесть… то кинжал удачно в руки заполучит, то бурю так ловко нашлёт… проклятие находит пути исполнения.

Я бросила взгляд на иллюминатор. По-прежнему ревущая стихия снаружи. Почему она не успокаивается?! Подарок ведь говорит, что проклятие притихло. Разве что…

Разве что я нашла не все его орудия. Как-то ведь Эдди сумел вызвать бурю? Не письмом же к любимой матушке, в самом деле. Да и продавец лавки чудес подозрительно бойко отказывался от щедрого предложения целого принца отплыть на его корабле. Хотя должен был всеми конечностями схватиться за такую возможность, сулящую немалую выгоду. Если только он не знал, что с кораблём может случиться беда. Если только не продал Эдди ещё какую-то древнюю диковину, завалявшуюся в грудах его барахла…

Конверт нашёлся не без труда — я зашвырнула его в спешке, сама не помнила куда, а на качающейся палубе он ещё и скатился почти в самый угол.

Подарок с любопытством наблюдал, как я ползаю под столом и выуживаю оттуда мерзкий клочок бумаги. В ответ на мою просьбу сделал свет поярче. Я повертела конверт, ещё раз внимательно осмотрев — а потом ковырнула ногтем алую сургучную печать. Она оторвалась с трудом.

Обмирая от очередного оглушающего раската грома, непослушными пальцами я разломила её.

Из застывшего сургуча, как из футляра, мне на ладонь выпала перламутрово-зелёная, овальная, размером с ноготь большого пальца чешуйка.

Вихрем в голове проносятся слова легенды… О Великом Обиженном боге, который мстит людям за украденные чешуйки его могучей брони и топит корабли несчастных моряков.

Я не хочу, чтобы мы стали частью этой легенды.

Зажимаю в ладони чешуйку, и она слабо отсвечивает зелёным в грозном, сгустившемся полумраке. Воздух вибрирует от потоков энергий — я чувствую это всей кожей. Волоски на руках встали дыбом, и возвращается зашитое в подсознание чувство первобытного человека, который прячется в тёмной пещере, а за её пределами — что-то огромное, грозное, непостижимое бродит в поисках добычи, принюхивается к твоему запаху. И вот сейчас я готовлюсь встретиться с этим ужасом лицом к лицу. Быть может, только ради этого, одного-единственного момента я и лечилась много-много лет назад от страха темноты.

Когда выбегаю на палубу, на скользких мокрых досках меня чуть не сшибает с ног порывом ветра. Пытаюсь глубоко вдохнуть, но едва не задыхаюсь от тугой стены солёного, напитанного морем потока воздуха, который бросается мне в лицо с остервенением голодной росомахи.

Громыхающее, чернильно-сизое небо кажется таким низким, что вот-вот рухнет на голову. Из него хлещет ливень, словно небо с морем поменяли местами и все мириады тонн воды опрокинули над нами. За секунду промокаю и замерзаю до костей, одежда прилипает к телу. Длинные распущенные волосы повисают тяжёлыми мокрыми прядями.

Растерянно оглядываюсь, пытаюсь сориентироваться, но вижу только голые мачты без парусов, торчащие рыбьими костями, смутные очертания палубы, по которой бегут реки морской воды, рыхлые груды такелажа, бочек, каких-то тюков и спасательных шлюпок у бортов корабля, и только где-то в отдалении — мельтешащие, едва различимые тени матросов.

И над всем этим, заглушая короткие команды и переклич, плывёт взволнованный, мерный, тревожный звон сигнального колокола.

Наконец, приглядевшись и привыкнув к темноте, замечаю, что на уровне груди вдоль всей палубы натянуты толстые прочные тросы, чтобы можно было передвигаться по ней, не боясь, что тебя смоет за борт. Пытаюсь так и сделать, с непривычки то и дело больно сдирая нежную кожу на ладонях о грубые волокна.

Корабль под ногами внезапно ухает вниз, словно мы падаем в гигантскую дыру в море — кажется, попали в просвет меж колоссальными волнами. Значит, сейчас будет следующая. Замечаю её — и сердце уходит в пятки, потому что она размером с дом, не меньше. Её гребень высотою — почти до середины мачты, и уж точно выше бортов корабля. Набираю побольше воздуху в грудь, стискиваю зубы и сжимаю трос в ладонях изо всех сил.

Но всё равно оказываюсь не готова, когда многотонная масса холодной воды обрушивается на корабль и падает мне на голову, словно пытается расплющить, как маленькое глупое насекомое.

На несколько секунд меня просто оглушает. Когда волна уходит, еще долго отфыркиваюсь от воды, которая попала в глаза, уши и нос и которой я, кажется, уже пропиталась вся до такой степени, что вот-вот превращусь в русалку.

И тут понимаю, что от ужаса перед разгулом стихии забыла главное дело, ради которого выбралась на палубу. Пользуясь временной передышкой между двумя гребнями волн, делаю над собой усилие и отцепляюсь от спасительного троса, с которым, кажется, уже сроднилась. Длинными скользящими шагами добираюсь до борта корабля… и размахнувшись как следует, вышвыриваю в море проклятую чешую.

— Забирай! Забирай себе и оставь нас в покое!! — кричу в лицо ветру, но он уносит мой крик, и я сама себя не слышу.

Поздно, хозяйка. Он слишком зол.

Мертвенно-спокойный голос Подарка, который раздаётся прямо в моей голове, кажется нереальным, жутким, слишком отчётливым на фоне грохота и шума, который бьёт со всех сторон в мои почти оглохшие барабанные перепонки.

А потом мир как будто замирает на мгновение. Солёные брызги останавливаются в воздухе, не долетев, корабль застывает на гребне волны, звеня струнами мачт, мы все вязнем во времени, как муха в янтаре.

В мёртвой тишине, опустившейся на мир, раздаётся утробный рокот, зов из такой пустоты и такой одинокой бездны, какой не знают даже звёзды в равнодушных небесах.

— УР-Р-Р-Г-Л-А-У-М-М-М-М…

И время снова запущено невидимой рукой, а ливень вперемешку с солёными брызгами волн обрушивается на палубу. А я слежу, обмирая от ужаса и цепляясь окостеневшими пальцами за ванты на бортах, как разверзается морская бездна, и оттуда медленно поднимается нечто тёмное, огромное, бесформенное, окружённое десятками извивающихся щупалец.

Когда гигантская вытянутая голова размером почти с наш корабль показывается из воды наполовину, я вижу, что она заросла крупной зеленоватой чешуёй — совсем как та чешуйка, что я выбросила только что в море. Глаз не видно, но кажется, существо и без них отлично ориентируется в пространстве, потому что одно из щупалец, усыпанных в нижней части круглыми присосками, взмывает высоко, а потом с размаху очень метко швыряет на палубу какой-то предмет.

Я едва успеваю отскочить.

Предмет оказывается полной бутылкой вина из тёмно-зелёного стекла, с размокшей, полусодранной этикеткой на пузатом боку. Лучшее королевское вино, какое пьют только представители благородных семейств.

Вот чем этот мерзавец Винтерстоун пытался умаслить Обиженного бога, вот что швырял с палубы перед своим побегом! Неужели хотел таким образом выпросить успеха своим гнусным планам? Это не очень ему помогло. Впрочем, как и нам — вряд ли теперь помогут мольбы. Что вообще мы можем противопоставить этому ожившему древнему ужасу? Этой слепой стихии, такой же неумолимой и жестокой, как сама природа?..

— Вы что здесь делаете?! Убирайтесь, живо!!

Скорее чувствую, чем слышу злой окрик Моржа, который оттаскивает меня от борта рывком своими огромными руками-клешнями. В ту же секунду длинное чёрное щупальце обрушивается на место, где я только что стояла, и в щепы разносит фальшборт. Остальные извиваются над нашими головами.

Мысленно взываю к лису.

Сделай что-нибудь! Хоть что-нибудь!..

Печальный голос моего питомца в голове топчет всякую надежду.

Это существо — древнее и сильнее живых замков. Оно такое же древнее, как сам океан. Я для него — не более, чем песчинка, попавшая под чешую. Но я попробую, хозяйка.

Подарок снова растёт — увеличивается в размерах до среднего такого китёнка. Подходит к самой кромке обломанного борта и застывает, вытягивая чуткий настороженный нос в сторону моря. Морская тварь на секунду прекращает смертельный танец щупалец и кажется, тоже всматривается слепой безглазой мордой в странное, упрямо сверкающее в темноте существо, которое осмелилось бросить ей вызов.

Сколько продолжается это противостояние взглядов, я не могу сказать — совсем теряю счёт времени. Только прекращается оно быстрее, чем успеваю хотя бы вздохнуть.

Сразу десяток чёрных змей обрушивается на моего лиса, обвивает его от головы до лап… и просто стаскивает за борт, топит, и он погружается глубоко в тёмные бурлящие воды, унося с собой свой дивный свет.

Не могу поверить в то, что случилось только что на моих глазах. Не могу осознать. Сознание будто раздваивается — одна его часть цепляется ледяными руками за трос, другая словно со стороны, отстранённо наблюдает за тем, как прибегают ещё люди… как плечом к плечу сражаются Ири и Морж — её сабля сверкает во тьме и танцует в руках, а его клешни впиваются в одно из щупалец монстра и отсекают кончик, но на смену ему чудовище, взревев, присылает десяток новых… как кто-то из матросов, кажется Якоб, испускает громкий отчаянный вопль — его за ногу поднимает Кракен прямо в воздух и вышвыривает за борт…

А дождь всё льёт и льёт с расколовшихся небес, и корабль, дрожа всем телом, как раненый зверь, то взмывает вверх, то камнем ныряет вниз на гигантских волнах. И начинает трещать в чёрных кольцах щупалец Кракена, который всё туже и туже стягивает их на хрупком теле упрямого «Изгнанника».

С протяжным стоном падает мачта где-то позади, на корме. И этот звук, наконец, выводит меня из помертвевшего оцепенения.

Я не буду просто стоять и смотреть на то, как умирают мои друзья.

Я не позволю.

Просто не позволю.

Кажется, все силы мироздания сплотились против меня, чтобы не позволить дойти до капитанского мостика. Волна за волной обрушивается на голову, заставляя останавливаться и пережидать. Раз за разом поскальзываюсь и падаю там, где заканчивается трос и приходится преодолевать последние метры скользкой палубы чуть ли не ползком, отвоёвывая каждый шаг.

Но я делаю это. Потому что капитан корабля может быть только в одном месте в этот страшный момент.

На капитанском мостике замер как статуя Генрих — сильные руки вцепились в штурвал. Это лишь его бремя — в одиночку направлять движение корабля в бьющемся сердце бури, в бешеном рёве разгулявшейся стихии. Невероятным усилием воли, чувствуя каждую доску на корабле как часть собственного тела, он должен контролировать движение судна через волны. Заставлять поворачиваться к ним так, чтобы очередная волна не разбила в щепы, не потопила, а вознесла на гребне и дала скатиться вниз, как по ледяной горке на санях. И если он хоть на секунду отвлечётся… если не справится… если упустит штурвал… всех нас закрутит водоворотом как безвольную щепку и море разделается с нами ещё быстрее, чем Кракен.

Забираюсь на капитанский мостик. Я добралась. Я всё-таки добралась!

С трудом могу различить Генриха в резких вспышках молний.

Потемневшие волосы облепили его лицо, рубашка кажется почти прозрачной, вздувшиеся мускулы на руках бугрятся — он из последних сил удерживает штурвал, и я знаю, что будет держать, даже если умрёт прямо здесь. Даже мёртвым будет стискивать его в окоченевших пальцах.

Ярость в глазах. Он хочет переспорить судьбу. Он не собирается сдаваться, даже если всё против нас. «Пока живы мы — жива надежда». Так сказал он мне когда-то, полушутя, развлекая одной из очередных баек. Бесконечно давно, в какой-то другой жизни, где не было смерти и боли — только свет, тепло и любовь.

Собирая остатки сил, бросаю непослушное тело вперёд. Почти не чувствую ни рук, ни ног. Проскальзываю под его локтем и цепляюсь за мокрую ткань рубашки на груди. Опираюсь спиной о штурвал, чтобы не упасть.

Его почерневшие глаза на жёстком, словно высеченном из камня лице при виде меня сверкают яростным блеском.

Скольжу ладонями по коже вверх, обвиваю шею, приникаю всем телом.

— Поцелуй меня!!

Звуков уже не слышно в рёве бури, но он читает по губам. Кричит в ответ:

— Ты сошла с ума?!

Я тоже лишь по движению губ понимаю, что он говорит. Прижимаюсь ещё крепче — так, чтобы никакая стихия, никакая сила в мире не смогли оторвать. Если ничего не получится, я хочу так и умереть — рядом, сердце к сердцу, разделив последнее сердцебиение и последний вздох.

Но у меня должно, должно получится. Я уже чувствую её — свою магию, которая в слепом гневе поднимается во мне всесокрушающей волной. Хватит! Слишком долго терпела. Слишком долго позволяла слепой судьбе играть нашими жизнями. Больше некуда отступать — или я смогу победить стихию и загнать обратно древнее чудовище, выползшее из тьмы веков нам на погибель, или всё будет кончено, и «Изгнанник» пополнит кладбище кораблей на дне морском ещё одним экспонатом.

Тянусь к жёсткой линии сомкнутых губ своего любимого мужчины и выдыхаю:

— Ты не понимаешь! Просто поцелуй меня — поцелуй как в последний раз!..