Глава 9. Ульяна

* * *

Я хоть и сказала Захару оставить меня в покое, но сердце предательски часто колотится в груди, выдавая волнение. Мне по-прежнему неловко оставаться с ним наедине после того, что между нами произошло. Слишком хорошо помню, как мы целовались в его к квартире, захлёбываясь собственными ощущениями. Я тогда не знала стыда, для меня ничего не существовало кроме нас, кроме желания принадлежать ему. И это было самой огромной ошибкой, которую я допустила.

Воспоминания назойливо лезут в голову, смущая и терзая. Ничего уже не изменить, не перевести в шутку, не наладить. Касаюсь ладонями горящих щек, а в спину доносится рев мотора и скрип колес. Я оборачиваюсь и жду, когда Захар уедет, провожаю его взглядом. Мне на время удалось отговорить его от идеи с ДНК-анализом. Нужно сначала изучить информацию об этой процедуре, узнать срок, удостовериться, что все хорошо с эмбрионом — или на какой стадии развития уже малыш находится? — и что мое здоровье позволит выносить и родить здорового, крепкого ребенка.

Я для себя решила, что не стану делать аборт. Даже если родители сочтут это обязательным. Не заставят же они меня, в конце концов, пойти против воли? Еще и эта их идея с замужеством свалилась на голову… Кто, вообще, до такого додумался? Даже ни у меня, ни у Захара мнение не спросили. Хотим ли мы быть вместе? Хотим ли вместе растить нашего с ним ребенка?

Я закусываю губу от досады, потому что уже знаю ответы на эти вопросы. И мои чувства не играют никакой роли. Только свыклась с мыслью, что наши отношения, состоящие из случайных встреч, закончились, как узнала, что беременна… Не удивительно, что Захар теперь в штыки все воспринимает: наверняка решил, что я таким образом пытаюсь удержать всё на плаву.

Не спеша плетусь к перекрестку, где обычно Арина заворачивает домой после института: мелькать лишний раз у корпуса мне не хочется. Я стою в скверике, расположенном как раз на углу этого перекрёстка, не желая быть замеченной: хватит с меня произошедшего в кабинете. Вспоминаю весь этот кошмар, как возникает желание завтра же забрать документы и начать поиски работы. Чертовски зла на Захара за то, что выставил всё напоказ, опозорив обоих. Как он мог так необдуманно поступить? Сам попросил прервать эти отношения, не распространяться о них, а потом вывалил всю правду на обозрение.

Я узнаю Арину издалека по ярко-желтому пальто и семенящей походке. Подруга, видимо тоже заметив меня, ускоряет шаг. Как только она приближается, мы, как обычно, обнимаемся, и я понимаю, как сильно нуждалась в этих объятиях.

— Надеюсь, недолго стоишь? Замерзла? — бормочет Арина на ухо.

Она отходит назад, с тревогой рассматривает меня, а я отрицательно мотаю головой, расплывшись в улыбке. Как же меня тяготило молчание. Так хотелось рассказать ей всю правду…

— Может, уши только немного и нос. Знаешь ли, короткая стрижка не особо греет, — хихикаю я, найдясь с ответом.

Арина облегченно выдыхает, словно волновалась за меня, затем подхватывает меня под руку и ведет в сторону своего дома. По пути мы почти не разговариваем, только перекидываемся парочкой фраз об учёбе. Такое чувство, словно я готовлюсь исповедаться перед Господом: стыдно, но и держать в себе больше нет сил. Мне так сильно хочется, чтобы хоть кто-то оказался на моей стороне…

— Дома никого. Пошли сразу в мою комнату, — кивает Арина в коридор и оборачивается, чтобы закрыть дверь.

Я разуваюсь, вешаю куртку на крючок, предварительно запихнув шарфик в рукав. Тепло квартиры приятно обдает лицо легким покалыванием, давая понять, что замерзла я куда сильнее, чем предполагала. Не дожидаясь Арины, захожу в ее комнату и присаживаюсь на заправленную постель, сумку ставлю рядом и сразу же достаю из нее телефон. У меня совершенно нет желания разговаривать с родителями или братом — а рано или поздно кто-нибудь свяжется, прочитав нотации о времени, в течение которого я должна была явиться домой, — поэтому ставлю мобильник на режим вибрации. Меньше нервотрепки. Мне вообще домой возвращаться не хочется, если честно…

Я оглядываю комнату, отмечая, что со школьной скамьи здесь практически ничего не изменилось. Несколько новых фарфоровых статуэток кошек, пополняющих коллекцию, и студенческая литература из библиотеки. Арина заходит в комнату с двумя кружками чего-то горячего и ставит их на стол.

— Тебе согреться нужно. И нельзя болеть. — Она косится на мой живот, но после быстро поднимает взгляд.

Мне сложно предугадать, о чем она могла подумать. Вряд ли со стороны легко представить, что я ношу под сердцем ребенка. Наверное, сама еще не могу поверить…

Я обхватываю свою кружку озябшими руками, а подруга выходит. Она быстро возвращается с тарелкой, на которой лежат аппетитные пирожные, приготовленные Тамарой Владимировной, мамой Арины. Я точно знаю, что они — пальчики оближешь: такой вкусной красоты ни в магазинах, ни в кондитерских не встретить. Арина ставит тарелку на стол и усаживается в компьютерное кресло. Мы молча пьём чай. Я наслаждаюсь вкусом нежного заварного крема, пытаясь отогнать от себя мысли, что завтра придётся идти на учёбу, а там…

— Что творилось в группе после моего ухода? Гадости говорили? — спрашиваю я, готовясь к худшему.

Арина выдерживает мой взгляд и, вздохнув, кивает. Она собирает длинные темные волосы в хвост и затягивает их резинкой.

— Уль, ты наших парней не знаешь, что ли? Сплетники года! Девчонки вроде спокойнее отнеслись. Подшучивали только, как ты такого самца отхватила, и просили раздобыть для них премудрую хитрость.

Я смеюсь, сразу представив Аньку — не то чтобы подружку, скорее приятельницу, — говорящую об этом. Она любит такие темы: в гороскопы и гадания верит. Все умело в шутки переводит на свой лад, потому что у самой на личном фронте не ладится, а лезть в эту тему ой как все любят.

— Надеюсь, меня подлянки завтра не ждут? От каких-нибудь воздыхательниц Захара, которым не удалось добиться его расположения. Хотя я тоже не смогла. Просто так сложилось. Я на него не претендую.

Арина пожимает плечами, но вижу: хочет что-то спросить, однако не решается. Я знаю, что ее гложут вопросы, возможно, она даже расстроена, что я держала всё в тайне после той злосчастной вечеринки. Наверное, мне тоже было бы не по себе в такой ситуации.

Тяжело начинать, но я больше не могу удерживать всё в себе и решаю поговорить откровенно. Довериться, кроме Арины, мне некому. Мы с ней еще в школе дружили, хотя учились в параллельных классах, а потом совпало: решили обе на экологов поступать — так и попали в одну группу. ВУЗ в городе один, где обучают на эту специальность.

— После той вечеринки мы с Захаром переспали в первый раз, — произношу я, а Арина раскрывает рот от удивления. — Он мне нравился, сама знаешь, и я позволила всему зайти слишком далеко, хотя знала, что для него это мимолетное удовлетворение. Затем мы несколько раз пересекались случайно то среди знакомых, то в институте, то просто в городе, и всегда как-то разговаривались обо всем на свете, смеялись. Мне хорошо с ним. Он — интересный собеседник, неглупый, не выделывается, как парни любят. Но всегда у нас что-то щелкало, искрило, и мы оказывались в постели…

Арина ерзает на сидении, а я наверняка заливаюсь краской, даже дыхание перехватывает, и голос подрагивает. Чувствую, как горит лицо, и отвожу взгляд.

— Ну, и как он? — вдруг полушепотом спрашивает Арина, поддавшись вперед. — Такой, как говорят?

Я смотрю на нее, удивленная, и не понимаю, о чем конкретно она хочет узнать.

— И-и-и… что… говорят?

— Ну ка-а-ак… — Арина взмахивает руками в нетерпении. — Говорят, что он — король секса… Бог… Ну и прочее…

Мне неприятны и этот вопрос, и брошенные слова, будто я — одна из кучи девчонок, попавших в доблестный список Захара. Я не хочу знать о его богатом сексуальном опыте, как и о том, со сколькими девушками Захар спал.

Мне становится чертовски обидно из-за того, что у нас не получились нормальные отношения. Начни мы иначе, возможно, итог был бы более радужным… Сейчас вот рассказала всё Арине и поняла, что у нас всё могло сложиться: мы хорошо общались… Вот только, уверена, я для него ничего не значу, став еще одной дурочкой для галочки. Обиднее всего было, когда Захар с легкостью сказал, что не может дать мне того, чего я хочу, и лучше прекратить эти свидания. Стандартная фраза для расставания. Однако зачем произносить слова расставания, если отношений и не существовало? Неужели влюбленность у меня на лице светилась?

Я хмыкаю собственным мыслям. В горле встает ком, и я заставляю себя проглотить его, ощущая вслед раздирающую боль.

— В общем, я узнала на днях, что беременна. Брат меня застукал с тестами, вынудил рассказать правду Захару, который, кстати, убежден, что ребенок не может быть его. Витя затем на семейном ужине поведал семье, что его жена тоже беременна, и под его давлением я призналась. А сегодня обнаружилось, что каким-то образом моя семья встретилась с семьей Захара, и они договорились о свадьбе. О свадьбе, понимаешь?!

— У-у-ух! — выдыхает Арина и прикусывает нижнюю губу. — Я видела сегодня твоих родителей в институте, поздоровалась с ними. Они в деканат направились, а я и не подумала даже тебе сказать — вылетело как-то из головы.

У меня буквально отвисает челюсть. Я понимаю, что это отец надавил на маму. Мы ведь с ней вчера разговаривали о Захаре… Сболтнула, наверное, чего, а папа умело воспользовался информацией, потребовал в деканате адрес Захара или телефон родителей. Студенты ведь каждый год заполняют данные о семье и где работают родители на случай, если деканату нужно будет с ними связаться.

— Жизнь моя закончилась, — выдыхаю я, усмехаясь. — Скажи, Арина, как мне теперь быть? Все кругом всё решают за меня…

* * *

На улице уже окончательно стемнело и зажглись фонари, освещающие тротуар. Народ разбрелся по домам — даже молодежи не видно, снующей обычно парочками или шумными компаниями, — а я только вышла из квартиры подруги. Родители Арины недвусмысленно намекнули, что никаких ночевок среди недели не потерпят. Образование превыше всего. Впрочем, моя семья того же мнения. Остается теперь топать домой, поскольку других вариантов, у кого можно было бы остановиться, — у меня нет. Но и возвращаться после вчерашнего ужасно не хочется.

Я передергиваю плечами, так как ветер пронизывает до костей, треплет короткие волосы, из-за чего приходится накинуть на голову шарф и как следует обмотать его вокруг шеи. Руки замерзли, но в куртке карманы — ложные: спрятать ладони негде, поэтому я потираю их друг о друга и спешу домой. Чувствую бедром, как в боковом отделении сумки вибрирует телефон, достаю его озябшими пальцами и смотрю на экран.

«Мама».

И с тяжестью выдыхаю. Конечно же, она волнуется. Наверняка пришла домой и невесть что надумала, не застав меня в столь позднее время. Я отвечаю и подношу телефон к уху.

— Уля?! Где ты? Уже почти полночь! — строгим тоном спрашивает мама. — Что случилось?

В ее голосе ощущаются взволнованные нотки, отчего мне становится не по себе.

— Мам, всё хорошо. Ты только не волнуйся, ладно? Я скоро буду дома, — тараторю я быстро, чтобы успокоить ее. — Ты говорила с отцом? Мне бы и с тобой хотелось всерьез побеседовать, — с обидой выдаю и слышу, как мама с тяжестью выдыхает: она точно поняла, о чем зашла речь, что именно могло меня так расстроить.

Они с отцом слишком многое берут на себя без моего на то согласия. Брак. Свадьба! Даже не верится!

— Тебя встретить? — ласково произносит мама после недолгого молчания.

— Нет, я в нашем квартале уже…

— Хорошо, мы тебя ждем, дорогая.

Мама сбрасывает вызов, и я обнаруживаю, благодаря значку красной телефонной трубки, что звонила она несколько раз. Меня грызет совесть: надо же было забыть поменять обратно режим «вибрация» на «обычный»! Я ставлю экран на блокировку и возвращаю телефон в сумку, ускоряя шаг. Даже дыхание не согревает озябшие руки, и я потираю их, надеясь, что это позволит немного разогнать кровь. Надо же было оставить дома перчатки с утра…

Вспоминается наш с мамой разговор, и мне любопытно, что она подразумевала под фразой «мы тебя ждем», потому что после замечаний отца не особо хочется вести с ним светские беседы. Он смотрел на меня так вчера, будто я — прокаженная какая-то, раз забеременела в восемнадцать лет и не оправдала ожидания родителей о высшем образовании и трудоустройстве на хорошую должность.

Эта мысль действует на меня удручающе. Стоит разузнать подробности про восстановление в институте, если решусь забрать документы.

Едва я вхожу в квартиру, сталкиваюсь с братом и сразу же отворачиваюсь от него. Я очень зла на Витю за то, что подставил меня, не дал возможности принимать решения самостоятельно и морально подготовиться. Даже здороваться с ним не хочу.

Замечаю краем глаза отца и маму на кухне. Папа выглядит недовольным, делает шаг в мою сторону, но мама останавливает его, ухватившись за локоть. Голову посещает мысль, что он снова намеревается ругаться, и я быстро стягиваю сапожки, снимаю верхнюю одежду и, воспользовавшись моментом, скрываюсь в своей комнате. С ходу бросаю сумку на кровать и принимаюсь искать комплект пижамы в шкафу. Хочется просто скорее переодеться и забраться в постель, чтобы никто не беспокоил. Вот только я знаю, что так гладко ничего не выйдет. Отыскиваю любимую пижаму, состоящую из топа и свободных штанов с резинкой на щиколотках. Этот комплект всегда напоминал мне диснеевский мультик «Алладин» — разве что пижама не голубого цвета, а фиолетового с вставкой черного кружева. Я наспех переодеваюсь, и мои опасения сбываются. Дверь потихоньку открывается, заставляя меня быстро натянуть штаны в прыжке и следом обернуться. Папа иногда забывает стучаться, считая меня, наверное, до сих пор маленькой девочкой. Но это мама. Слава Богу…

— У тебя всё хорошо? — негромко спрашивает она.

— Всё просто прекрасно! — передразниваю я с примесью злости. — Захар уже рассказал мне о нашей грандиозной свадьбе, которую вы организовали с его родителями по взмаху волшебной палочки. — Мама вздыхает и присаживается на край кровати, а я продолжаю: — Вы потому с отцом сегодня ходили в деканат? Да? Я рассказала тебе подробнее о Захаре, и вы с папой решили нас поженить, мол, позор на семейство? Или ты и Вите все рассказала, и это с его подачи вы так воодушевились избавиться от бремени никудышней дочурки? Ма-а-ам, как ты могла?

У меня перехватывает дыхание, а в глазах стоят слезы. Шмыгнув носом, я потираю переносицу, и давление немного спадает.

Мама складывает руки на коленях, снова тяжело вздыхает, а затем поднимает на меня взгляд. В нём таится столько нежности, что мне становится стыдно за вываленные эмоции.

— Прости, мам, просто день какой-то неудачный, — оправдываюсь я.

Что уж там день. Вся неделя сводит с ума.

Я складываю джинсы и пуловер на стул, после чего делаю круговые движения плечами, чтобы немного размять их. Кажется, нервишки шалят не на шутку…

— Я действительно рассказала всё отцу, а Витя все узнал от него сейчас, когда приехал, — мама произносит фразы медленнее, будто хочет, чтобы я вдумалась в каждое слово. У меня возникает легкая головная боль, поэтому я рада подобному повороту. — Изначально отец рассчитывал поставить семью твоего мальчика на место, так как он не принимает ребенка. Ведь так? — Мама смотрит на меня в упор, и я киваю. — Но все повернулось иначе. Его семья загорелась идеей брака и каким-то образом убедила отца. Я даже понять ничего не успела, как разговор поменял русло. И теперь твой отец весь светится от счастья, что станет дедушкой и что ваш ребенок родится в семье. Уже знакомым рассказывает о радостной новости.

У меня подкашиваются ноги, и я плюхаюсь на стул, прямо на одежду.

— Но я не хочу замуж, мам… — шепчу я пересохшими губами и сдавленным горлом.

Я проглатываю слюну, но это почти не помогает.

— Ты же знаешь, что иногда у твоего отца случаются навязчивые идеи. Мы с этим справимся. Конечно, рано говорить о браке. Сначала узнаем срок беременности, но потом стоит тебе поговорить с…

— Захаром, — подсказываю я.

— Да-да, из головы вдруг вылетело. — Мама посмеивается, а затем продолжает серьезно: — Вы вскоре станете родителями, и ребенку требуется внимание вас обоих: и мамы, и папы. Даже если вы не хотите общаться… Любовь, она же приходит с годами, а если вы с Захаром… кхм… были вместе, то, значит, уже испытываете друг к другу что-то.

В комнату стучатся, а я зависаю над словами мамы. Есть ли между нами с Захаром что-то? Что-то — не просто физическое, а душевное?

— Мам, пожалуйста, скажи, что я никого не хочу видеть сейчас, пусть уходят, — очнувшись, шепчу я с мольбой в голосе и смотрю на маму щенячьими глазками.

Она посматривает то на меня, то на дверь, но все же соглашается на мою просьбу. Мама поднимается с постели, подходит к двери, приоткрывает ее и покачивает головой в стороны:

— Вить, Уля спать уже легла, ей ведь на пары завтра рано. Поезжай домой, всё хорошо, не беспокойся! Олесе ты сейчас нужнее, она же одна там, в квартире.

Я безумно благодарна маме за поддержку и понимание. С Витей я сейчас совсем не хочу разговаривать: он поступил некрасиво, не дал мне самой переварить сложившуюся ситуацию, не предупредил о том, что Олеся тоже беременна, еще и воспользовался моей растерянностью.

Вообще с этой моей беременностью всё пошло наперекосяк, чего только стоят обвинения Захара о том, что это не его ребёнок.

Возможно ли, что кто-то уже пытался подобным способом им манипулировать?

Мама прикрывает дверь и оборачивается, чем помогает выбраться из размышлений.

— Отдыхай, дочка, все нормализуется. Тебе нельзя нервничать. Завтра в институт возьми домашненького. Я тебе в контейнер упаковала.

Я улыбаюсь и киваю. Слезы застилают глаза. Мама снова тянется к ручке, и я говорю ей в спину:

— Мама, я рожать решила.

Она оборачивается с улыбкой.

— Это правильное решение, — и выходит из комнаты.

Я вытираю щёки, ставшие влажными из-за слёз, которые не удалось сдержать. Так хорошо, что я поговорила с мамой обо всём и что она поддержала, приняла моё решение и даже одобрила. Я сильная, справлюсь со всем.

На глаза попадает сумка, и я подхожу к постели. Достаю телефон и зарядное устройство, привыкнув, что к вечеру заряда остается, в среднем, около десяти процентов. На радостях захожу в «контакт», обнаруживаю, что Арина в сети и сразу же набираю сообщение.

Я: «Всё хорошо. Я дома. В институт все-таки приду завтра».

Отвечает подруга моментально.

Арина: «Уф! Ну и хорошо всё! Держись, моя девочка, мы им вдвоём накостыляем, пусть только посмеют что-то пукнуть».

Я смеюсь и ощущаю лёгкую вибрацию телефона в руке. Ещё одно сообщение. Но не от Арины…

Захар: «Что делаешь?».

Я читаю одно и то же предложение несколько раз, но не понимаю, с чего вдруг Оболенский решил написать, да ещё и в такое позднее время — первый час тикает. Я поджимаю губы, шмыгаю носом и не могу найтись с ответом. Любопытство подмывает перейти на страничку Захара. На аватарке стоит фотка, где он сидит на парте и усмехается чему-то, при этом не смотря в камеру. Я задумываюсь: следует ли отправить «дружбу», но решаю оставить всё, как есть.

К чему менять что-то сейчас?!

Убеждаюсь, что пара будильников на завтра включена, так как встать с первого — для меня огромная сложность, и после ставлю телефон на блокировку экрана. Я кладу мобильник на стол и ложусь на кровать под тёплое одеялко. Пусть на лице до сих пор макияж, но сил нет идти в ванную. Закрываю глаза, а в темноте появляется улыбающееся лицо Захара.

— Как же мне тебя забыть?..