Глава 10. Захар

* * *

Голова раскалывается из-за трели дверного звонка и раздражения, потому что осел по ту сторону двери никак не успокоится! У него, что ли, перепонки железные? Сними уже палец со звонка, мать твою! Я подрываюсь с постели и несусь к выходу. Сон так и не настиг, даже дремоту не словил, но вот то, что мне отдохнуть не дают после работы, конкретно накаляет. И ведь на мои крики незнакомец никак не отреагировал! Глухой? Или тупой? Я остаюсь на этой комплексной гипотезе, считая ее единственно верной, и резко распахиваю дверь.

Челюсти сводит, так и хочется двинуть наглецу, но жалобное низковатое кряхтение помогает смягчиться. Кто-то хорошенько получил по носу или по ластам. Меня это забавляет. Существует-таки карма на этом свете!

Из-за двери неожиданно выныривает мама, дезориентируя звуковой атакой:

— Сыночка! Захарчик мой, миленький! — и стискивает в объятиях, уткнувшись носом в плечо. — Мы так соскучились по тебе! Так давно не виделись!

Я, оторопевший, замечаю отца, жалобно постанывающего, ощупывающего пальцами нос и прихрамывающего на правую ногу. Похоже, получил сразу по всем фронтам. Жалко его, но себя жалею сильнее. Черт дернул вообще подать признаки жизни… Надо было перетерпеть, и они ушли бы, решив, что я на смене или в универе. Да где угодно, но не в стенах квартиры! Неудивительно, что на звонок так долго жали, — мама это дело горячо любит.

Что сейчас будет? Даже представить сложно. Наверняка наведались образумить сына взять ответственность за ребенка или попросту обсудить назревающий брак. Вот только я сам вполне способен принимать решения, касающиеся своего будущего! Давненько уже восемнадцать перевалило!

Я набираю в легкие воздух и натягиваю улыбку.

— Ну, привет, давненько не виделись…

«И мне вполне неплохо жилось до сего момента», — добавляю мысленно.

Мама отлипает и легкой походкой проскальзывает в коридор, а отец проходит следом, ворча под нос, что не так я должен встречать членов семьи. А я что? Знал заранее об их приезде? Какие могут быть возражения, если нагрянули ни свет ни заря, так еще и без предупреждения! Я думал: спамеры какие-то, наглые, приперлись спозаранку. Не всегда же они вечерами тусуются в подъездах…

Кошка принимается мяукать и тереться о ноги, но, не видя никакой реакции, меняет объект «обожания». Она огибает круг вокруг мамы, но и там не получает должного внимания.

— Ферзь, не лезь, — прикрикиваю на кошку, потому что она снова начинает кружить у моих ног, и массирую виски. Бессонная ночь, еще и после работы, дает о себе знать. С ног валюсь. — Зачем вы приехали? Почему без предупреждения? — срываюсь я на родителей, чуть повысив голос: не желаю пропускать их дальше в квартиру. — Езжайте домой, потому что мне на работу сейчас выходить!

— Выходить — и в трениках? Захарчик, я же тебя, как облупленного, знаю. Ты никогда себе не позволишь выглядеть неопрятно, — напевает мама и хитро подмигивает мне.

Я приоткрываю рот, но не успеваю ничего ответить, краем глаза заметив, как Ферзь, воспользовавшись приоткрытой входной дверью, улизнула на лестничную площадку. Вот же!

— Дура, — гневно шиплю я, и мама размыкает губы, шокировано хлопает глазами, наверняка опять приняв всё на свой счет, — это она тоже любит делать. Как напридумывает, а мы с отцом огребаем по самое «не балуйся».

Я мотаю головой в ответ, так как не подразумевал ничего подобного в ее адрес, засовываю ноги в тапочки и выхожу на лестничную клетку. Ферзь шебуршится у соседского коврика с приоткрытой пастью, распушила свой рыжий хвост, очень напоминающий беличий. И что она там учуяла, приняв за опасность? Я ничего необычного не обнаруживаю, поэтому подхватываю кошку на руки и несу в квартиру, но она умудряется огрызаться: фыркает, дергается и выпускает когти. Хорошо хоть, отучил ее царапаться. Была у нее привычка поиграть со спинкой дивана.

— Я тебе мало игрушек покупаю? — ворчу я, почесывая шерстку за ухом, отчего Ферзь сразу же успокаивается и мурлычет, затем возвращаю её на пол. — Ишь ты! Каждый день ей новенькое подавай! Рыжая негодница!

Ферзь не теряется, привыкнув к моему постоянному ворчанию, и принимается изучать папины туфли, снова распушив хвост и подкрадываясь. Она подходит ближе, с интересом трогает носки обуви лапкой и принюхивается. Это зрелище вызывает улыбку. Без животных одному в квартире жилось бы слишком скучно — даже ноутбук время от времени надоедает.

Я обращаю внимание, что мама уже успела пройтись по всей квартире, потому что теперь она выходит с балкона, чуть вздёрнув подбородок, а двери в туалет и ванную нараспашку открыты, что меня несказанно раздражает. Предпочитаю оставлять приоткрытым лишь туалет, чтобы Ферзь не наложила мне «на радостях» где-нибудь. Бывало такое. Потом пару дней ещё мстила. Даже кошка с вредным характером. Или все женщины такие?

— Нет у меня любовниц в шкафах или под диваном, — говорю негромко, скорее самому себе, с усмешкой.

Что мама решила здесь исследовать? Насколько хорошо я прибираюсь? Так это безоговорочный косяк, который я со всем мужеством несу на плечах.

Захожу в комнату и наблюдаю, что мама собрала постель в одну стопочку — не светит мне сон! — а отец уселся в кресло, закинув ногу на ногу. Он у меня хоть и бизнесменом стал благодаря маме, но всё равно выглядит простецки, по-домашнему. Даже дорогие костюм и часы не придают ему той солидности, о которой мечтают женщины.

— А где Уленька? Когда ты меня с невесткой знакомить планируешь? — интересуется мама, широко улыбаясь.

Она устраивается на крае дивана, скрестив пальцы в замок и строго выпрямив спину. Меня посещает мысль, что ее вид обстановке как-то не соответствует. Квартира холостяцкая, а мама будто на троне восседает.

Папа косится на меня, а я не могу подобрать слова для извинений — ну нечего было под самой дверью стоять.

— Нет никакой невестки! И в ближайшее время не появится, — резко отвечаю я.

— Как так? — Мама надувает накрашенные губы и разводит руками. — Отец Ули был счастлив, что ты женишься на ней: ребенок в семье родится.

Мне хочется разнести здесь что-нибудь в щепки. Какая «невестка», к черту? Какой «отец Ули»? Такой бред! Стискиваю зубы до появления скрежета и смотрю на отца. Как он терпит все эти мамины заскоки? Она же и с ним себя ведет так же: манипулирует, ничего не слышит. Вот только помощи найти не удаётся: отец отрицательно мотает головой, показывая, что переубедить её не получится. Ну, приехали!..

— Почему вы заявились без предупреждения? И почему лезете в мою личную жизнь? Это мое дело: с кем спать, на ком жениться и с кем заводить детей! Я взрослый и самостоятельный. Я сам зарабатываю на жизнь и сам хочу управлять ею! Хватит… Хватит уже во всё вмешиваться, мама!!!

Я не повышаю голос, но слова вылетают с такой едкостью, что сам себе поражаюсь. Нижняя губа мамы начинает дёргаться, и я готов вспыхнуть, как лужа бензина от одной только малейшей искорки. Никаких слёз! Меня и этим больше не проймешь!

— Сынок, я ведь переживаю за тебя! Ты — мой единственный ребенок! Моя кровиночка! — Мама ерзает на сидении, словно вот-вот вскочит на ноги, шмыгает носом. — Я тебе лучшего желаю! О тебе забочусь ведь…

До чего же банальные слова… И эти слёзы. Мне противно, что мама снова пытается мной манипулировать, но я ничего не могу с этим поделать. Даже не знаю, как отреагировать, чтобы не обидеть. Но прошлого раза мне хватило с лихвой!

Ферзь запрыгивает к маме на колени и сразу же получает порцию желанного внимания, в благодарность массируя лапками ткань платья. Кошек мама любит, и у меня появляется тонкая нить надежды на то, что мама сейчас успокоится, погладит кису и выбросит все эти нелепые мысли из головы, но она выдаёт:

— Вот сейчас ты так категорически против идеи жениться, а потом благодарен мне будешь. Я-то знаю. Все вы, мужики, брыкаетесь, а как дите заделал — так ничего не было. Было, дорогой, и серьезное. А раз встречаетесь с Уленькой, то и жить вместе сможете. Стерпится — слюбится.

«Если дите это — мое вообще, — мелькает мысль, от которой на душе вдруг появляется горький осадок. — Да и брака никакого не может быть, даже если я вдруг передумаю».

Ульяна, конечно, не давала мне повода так судить о ней. И ведь в чате писали, какая она умница и отличница, и что с парнями не гуляет. А я постоянно приписываю ей кого-то…

Почему?

В голове творится полная неразбериха. Я стою с отвисшей челюстью и смотрю в одну точку перед собой, которой оказываются мамины колени.

— А ты чего молчишь, Рустам? — спрашивает мама, словно ищет у него поддержки.

Я поднимаю взгляд: отец потерянно смотрит по сторонам, наверное, пытаясь понять, к нему ли обращаются, а потом говорит в мою сторону:

— Да я даже за мыслью твоей матери не поспеваю…

Я закипаю, хочу прогнать их, но это мои родители, а кашу всю заварил сам, поэтому мне и отдуваться. Я остываю и спрашиваю каким-то скрипучим голосом:

— То есть встречи с ней и её семьей достаточно, чтобы тебе понять: между нами уже ничего нет?!

Мама хитро прищуривает глаза:

— Конечно, вполне! — Она широко улыбается, довольная тем, что последнее слово остается за ней. — Посидим вместе, покушаем, поговорим, а там — как пойдет. По маслу или… — Мама запинается, наверняка придумывая фразу в противовес этому выражению, а затем выдает: — Или против масла. Хотя все равно это гладко… По хлебным крошкам, в общем, — и отмахивается.

— Я вас услышал и обещаю подумать, но сейчас мне, правда, пора собираться на работу. Поэтому…

— Всегда он родителей выпроваживает, — буркает отец себе под нос. — Вырастили сына, называется…

О! Он этому у мамы явно научился… Но меня слова за живое не цепляют.

— Ну, давай, сыночка! — произносит мама на пороге счастливым, певучим голосом. — Я верю в лучшее! Это ж какая «любовь» должна быть, чтобы рассудок сносило…

— Так сильно, чтобы забывать о предохранении, — шепотом в мою сторону добавляет отец.

Я молчу, стараясь абстрагироваться, пока они оба не обуются и не покинут квартиру. Закрываю дверь на замок, ощущая, что все тело напряжено от бушующей в нем ярости. Мама — манипулятор! Я не верю, что она успокоится после одной встречи, вот серьезно… Никогда больше не позволю бабам манипулировать собой. Я медленно выдыхаю и оглядываюсь в поисках кошки, которая, оказывается, развалилась колбасой на диване. Ладно уж. Пусть лежит. Сна все равно ни в одном глазу.

«Почему Ульяна так и не ответила мне?». — Появляется в голове вопрос, и я иду проверить телефон. Вдруг пропустил? Не станет же она меня вечно игнорить.

* * *

Меня все-таки одолевает псих. Зарекался ведь, что не позвоню ей, что не буду искать встречи, но этот игнор меня убивает. Какого черта вообще происходит? Что я натворил? Ладно, трубку не берет — могу понять, — но на сообщения же можно найти время ответить. Мы и без того в такой заднице оказались с этим браком! Сама же заявила, что не намерена пользоваться ситуацией, которую создали наши семьи, и выходить за меня замуж. А теперь что? Поразмыслила и передумала? Можно было и выкроить секундочку в своем плотном студенческом расписании и ответить на мои вопросы! Хотя бы на один из них!

Что семья Ульяны говорит об этой затее со свадьбой и браком? Убедила ли их отказаться влезать в наши жизни? Что со сроком беременности, в конце-то концов? Решила ли рожать?

Столько вопросов накопилось уже, что я решил послать все свои замашки к чертям собачьим и поговорить с Ульяной с глазу на глаз. Так она точно не отвертится! Единственное место, где ее можно легко отыскать, — это «Петрушка», так что я завожу свою малышку, которую уже не мешало бы свозить на мойку, и добираюсь до института в неожиданно короткие сроки. Ни единой пробки, и даже со светофорами попал идеально: нигде не тормозил. Чудеса, блин! Не иначе.

Я припарковываюсь, как обычно, у главного входа в наш, пятый, корпус, выхожу на улицу, и настроение чуточку поднимается. Из туч пробивается солнце — погода не кажется теперь настолько мерзопакостной, а то последние несколько дней небо белёсое, затянутое слоем кучевых облаков, и ветер гуляет промозглый. Ранняя осень всегда удручает, но сейчас уже пошли первые числа ноября. До зимы недалеко. В воздухе витает что-то этакое, заставляющее думать, что вот-вот бахнет снег. Пора переодеваться в пальто и переобуваться в ботинки, а не гонять дальше в кожанке — так и отморозить свое богатство, не дай Бог, можно.

Я вжимаю голову в плечи, потому что холодок уже ползёт за шиворот и по позвоночнику, а шарфы я недолюбливаю — совсем не моя тема, — и широким шагом спешу к корпусу. Оглядываю его и подумываю, что зданию не помешал бы капитальный ремонт. Шлакоблоки с трещинами, кое-где даже сколы есть, лестница слегка разрушена, и местами наступить страшно, а каково же тут ходить модницам на шпильках?.. Или беременным? Понятно, что это не главный корпус, но презентабельность института от этого страдает. Жалко немного, я ведь шестой год своей жизни отдаю этому корпусу.

Захожу внутрь, пропикиваюсь в системе и млею оттого, что меня обдает волной тепла. Хоть отопление, наконец, заработало! Я расстегиваю куртку, потому что вспотеть в такую погоду явно нельзя — просквозить может и за минуту, пока до машины добираешься. В вестибюле обнаруживаю парочку преподов, обсуждающих что-то весёлое, а у лавочек кучкуется немало студентов — видимо, предстоит пара на первом этаже. Взгляд цепляется за огромные навесные часы над аркой перед лестницей, и я понимаю, что подоспел как раз к перемене. Я взбегаю по каменным ступеням, намереваясь узнать расписание Ули, чтобы наверняка найти её до начала следующей пары.

Задолбало уже шастать к деканату, как к себе домой. Я гляжу на девушку, делающую селфи на ступеньках. Она тушуется, заметив мой взгляд, и убирает телефон, а я думаю: какой же идиот, что не догадался сразу сфотографировать треклятое расписание. И чего не додумался в прошлый раз? Был слишком взбешен новостями о свадьбе… Хотя ладно: мало ли, изменения какие внесены, может? Поднимаюсь выше еще на один пролёт и замечаю знакомого, спускающегося навстречу. Он в обнимку со своей девушкой, видимо, оберегает её, как зеницу ока. Мы обмениваемся рукопожатиями и расходимся, потому что времени чесать языком у меня нет. У него, скорее всего, тоже.

Возле стенда толпятся какие-то девчонки, но моего роста и качества камеры в телефоне достаточно, чтобы сделать чёткий снимок. Я отхожу чуть в сторону, мысленно отгораживаясь от мерзопакостного девичьего хохота, и увеличиваю фотографию, отыскивая группу Ульяны. Девчонки притихают и начинают шушукаться, а до меня доносится голос одной из них:

— Это тот магистр, который обрюхатил первогодку с экологов?

Я зыркаю на их компашку так, что говорившая «дамочка» с писком прячет голову в песок, и девчонки быстренько ретируются к аудитории.

Слухи расползлись быстро. Слишком быстро. Интересно: насколько глубоко эти сплетни пустили корни? Я негромко чертыхаюсь себе под нос и снова смотрю в расписание, потому что мысль сбилась, и из головы вылетел номер кабинета, в котором сейчас должна будет заниматься Ульяна. Это на этаж ниже. Я спускаюсь и заруливаю по коридору налево. До меня доносятся женские голоса на высоких тонах, но слова разобрать невозможно. Я приближаюсь к следующему повороту и замираю.

Уля стоит одна напротив нескольких девчонок, вздернув подбородок и скрестив на груди руки. Она одета в красное платье, черные плотные колготки и сапоги на каблуках. Волосы слегка завиты, несмотря на короткую стрижку. Она выглядит потрясающе, и у меня даже спирает дыхание. Остановился, как вкопанный, и пялюсь на нее из-за угла, не беря в толк собственные обуревавшие эмоции. Черт возьми, я рад встретить Ульяну!.. Ну почему она на меня так действует? Что в ней такого? Однако голоса снова проникают в сознание.

Одна из девчонок, самая высокая и костлявая, наступает на Улю, сверкая глазами, другие стоят ко мне спинами, и я не вижу их лиц, но чувствую, что добром эта беседа не кончится. Еще и парочка какая-то наблюдает… Где у людей совесть? Деградировала вместе с научно-техническим прогрессом?! Никто не вмешивается, и Уля одна против гурьбы неадекватных сучек. У меня аж сердце схватывает, а в груди начинает клокотать такая ярость, что хочется раскидать их всех, как нагадивших щенков. Была бы моя воля — и шею бы свернул этой, главной…

— Не охренела ли ты вконец, первокурсница? Повесила на Захара беременность, чтобы до кошелька его отца добраться? Хитрая, ничего не скажешь. И кто настоящий отец? Чё молчишь-то? Язык проглотила? Или думаешь, что сейчас прибежит кто-то за тебя заступиться? Оболенский явно не твой парень! Да он бы в твою сторону даже не плюнул.

Уля молчит, стойко выдерживая эти слова и не склоняя головы. Моя девочка!

— Так он её чуть не зашиб в аудитории от злости! — вмешивается кто-то из толпы этих клуш. — Своими глазами видела, как он залетел.

— Может, у тебя и ребенка нет никакого? А? Ну, справки сейчас любые купить можно.

Я резко выдыхаю и ухмыляюсь. Меня бесит, что кто-то обвиняет Ульяну. Какое им вообще дело до того, кто с кем спит? И какое дело кто кому что предъявляет? Нашлись тут, умницы! Такой толпой напали на неё… Неужели не видно, что она не может врать? Мать твою! Я и сам не уверен, что ребенок мой. Видимо, ярость сейчас все доводы затмила. Не могу ни о чём думать, просто хочу раскидать их и окунуть каждую лицом в созданное ими же дерьмо. Кто они такие, чтобы осуждать ее?

Я протискиваюсь между девчонок, отчего одна не удерживается на ногах и вроде как ударяется плечом о стену. Начинает ворчать что-то под нос, мне так и хочется ответить: «Благодари, что не башкой, может, мозги бы вправились», но сдерживаю внутренний порыв высказаться. Желание утешить Ульяну и вступиться за неё напрочь затмевает рассудок.

Я приобнимаю ее за талию, ощущаю, как она, оторопевшая от неожиданности, подрагивает в руках и упирается ладонями в грудь.

— Теперь тебя никто не обидит, Уль, — шепчу ей на ухо, и Ульяна вскидывает голову.

Она наверняка испугалась, но смотрит настолько ясным, уверенным взглядом, что в душе что-то переворачивается. Я тяну носом воздух, которого вдруг катастрофически не хватает, и понимаю, что мысли туманятся. Воспоминания с вечеринки, первого дня нашего знакомства, вспыхивают картинами, буравят незажившую рану. Я ведь сам предложил ей прекратить эти встречи! Тогда почему?.. Почему сейчас?.. Глаза сосредотачиваются на приоткрытых губах, и внутренний порыв требует выплеснуть все эмоции. Я целую ее. Захлебываюсь желанием. Касаюсь ее щеки и заставляю повернуть голову. Ульяна неловко отвечает, но не сразу. И тупое ощущение счастья кружит голову настолько сильно, что все кругом кажется бессмысленным.

Звонок на пару вовремя раздается, принуждая меня отстраниться. Мы ведь в универе, черт возьми! А я только что добавил пищи для сплетен… Уля опускает взгляд, пытается отойти, и я скрепя сердце ослабляю объятия.

Медленно оборачиваюсь в сторону девчонки, которая возникала тут больше всех и смотрю в её перекосившуюся физиономию.

— Проваливай, сука. Еще раз увижу хотя бы рядышком с ней и размажу тебя по стенке, даже не посмотрев на то, что ты всего лишь жалкая баба…

— Но я… хотела… — принимается она что-то лепетать.

— Я сам разберусь со своей женщиной и с нашим ребенком! — выделяю каждое слово интонацией, делая акцент на том, что это моя девочка и мой ребенок. — И в поддержке я не нуждаюсь!

Парень, который до этого обнимался со своей девчонкой позади этого стада и лупал глазенками на это зрелище, вдруг останавливает меня.

— Эй! Захар, ты остынь! Не сильно погорячился?

Я смотрю на него и понимаю, что это мой приятель… Ну, как «приятель»… Теперь уже точно нет. Какого хрена он позволил этим шмарам травить мою Ульяну? Она ведь беременна! Идиоты!

— Катись к черту вместе с ними, — цежу я сквозь зубы и переплетаю пальцы своей руки с рукой Ульяны.

— Уль, пойдём со мной, поговорим? К черту их всех! — с нежностью в голосе шепчу я, но она никак не реагирует.

Я слабо тяну ее за руку, и Уля делает шаг навстречу. Хочу увести ее подальше от этих дур. Ярость начинает потихонечку отпускать, и разум ненавязчиво напоминает, что я действительно мог погорячиться.

Ну и пусть! Зато мозги в следующий раз включат!