Глава девятнадцатая: Приглашение

     – Нет, ну неужели вы в самом деле думаете, что Маргарет поступила правильно, утаив от мистера Торнтона приезд своего брата? – высказывала Ребекка свое недовольство героиней Гаскелл. – Разве его честность и благородство не должны были внушить ей достаточного к нему доверия, чтобы раскрыть эту тайну, столь долго стоявшую между ними? В крайнем случае, объяснить, попросить – он же джентльмен, он не стал бы использовать полученные сведения во вред своим друзьям – хотя бы мистеру Хейлу!

     Элизабет, однако, считала, что Маргарет поступила так, как от нее требовал сестринский долг.

     – Но ведь она дала брату слово, которое не имела права нарушить, – напомнила Элизабет. – А кроме того, вовсе не считала мистера Торнтона человеком, достойным доверия. И, должна признать, в чем-то я ее понимаю.

     – Это поначалу, – упорствовала Ребекка. – А потом, когда она уже убедилась в его великодушии и когда он прямо спросил ее о том, что произошло в действительности, мне кажется, лишь глупая гордыня помешала Маргарет сказать правду.

     – Если и гордыня, то обоюдная, – улыбнулась Элизабет. – Помнится, мистер Торнтон тоже не стал дожидаться ее решения. А ведь в тот момент у них был лучший шанс понять друг друга.

     – У них могло быть куда как больше шансов, если бы они не отвергали их раз за разом, – покачала головой Ребекка. – И не избегали встреч, лелея собственные обиды. Как же просто все разрушить, когда считаешь ниже своего достоинства понять другого человека! Не находишь нужным его выслушать! Уверен в собственной правоте и отрицаешь возможность иной точки зрения! Ведь стоило только присмотреться, допустить, поверить, в конце концов, любимому, чтобы избежать последующих мучений и целого года разлуки. Просто чудо, что судьба оказалась так милосердна к Маргарет и мистеру Торнтону! Надеюсь, в будущем они не станут повторять своих ошибок и предпочтут радость понимания натворившей столько бед гордыне. Няня всегда учила меня, что гордыня – это страшный грех, и я согласна с этим! Все несчастья из-за нее! И из-за того, что люди ставят ее превыше всего остального!

     Элизабет покачала головой, но не с желанием поспорить, а скорее с удивлением столь разумными словами, произнесенными устами Ребекки. Сложно было не отдать должное ее няне, воспитавшей мисс Флетчер в полном согласии с христианскими законами, и не признать, что самой Элизабет гордыня была присуща ничуть не меньше, чем большинству представителей ее класса. Это чувство превосходства над теми, кто был ниже ее по положению. Это неприятие невежества и неумения себя вести. Эта нетерпимость к чужим недостаткам и нежелание видеть первопричину любой проблемы в самой себе – они уже не раз играли с Элизабет злые шутки, так ничему ее и не научившие. И все ее знакомство с Энтони Ридом лишь подтверждало эту горькую истину.

     – Знаете, мисс Флетчер, несмотря на мою стойкую поддержку Маргарет в ее праве хранить семейную тайну, я соглашусь с вами в остальных выводах, – заканчивая обсуждение книги, сказала Элизабет. – И даже признаюсь в доброй зависти к вашей способности подчинить себе излишнее тщеславие, чтобы не причинять другим боль. Надеюсь, бог наградит вас за кротость и воздаст за все ваши страдания сторицей.

     Ребекка улыбнулась и нежно пожала протянутую ей на прощание руку Элизабет.

     – Он уже это сделал, послав мне вас с Энтони, – объявила она, и Элизабет, как ни старалась, снова не справилась со вспышкой ревности. Наверное, обузданию гордыни надо было учиться с детства, а она в свое время так и не вняла наставлениям мистера Бенсона. И сейчас могла лишь прикладывать усилия, чтобы ее недостатки не причинили вреда другим.

     Быть может, Ребекка была послана ей как испытание? Как тот же Фредерик Хейл мистеру Торнтону? И прежде чем обрести свое счастье, нужно было пройти это испытание с честью? Не разрушив с таким трудом возводимое понимание с Энтони?

     Эта мысль придала Элизабет сил, и уже при следующей встрече с мисс Флетчер, когда не страдающая излишней деликатностью Эмили прямо спросила у Ребекки, по какому праву та называет мистера Рида по имени, Элизабет была вознаграждена за смирение.

     – Энтони совсем не похож на мистера Рида, – пробормотала в смущении мисс Флетчер, имея в виду покойного мужа. – Мне кажется, я оскорбляю его этой фамилией. Но если ему неприятно...

     Сестры переглянулись, прежде чем одновременно приняться заверять Ребекку, что ничего подобного они не имели в виду, а Элизабет получила наглядный урок того, сколь тонкой и почтительной на самом деле может быть показавшаяся поначалу бестактной дочь торговца. А Эмили, после такого признания проникшаяся к Ребекке доверием и заболтавшая новую подругу до беззаботного смеха, высказала мысль, что неплохо было бы по выздоровлению пригласить мисс Флетчер на обед.

     – Чудесная идея! – одобрила Элизабет. – Уверена, и папа будет рад новым знакомствам. А то он, отказавшись от скачек, совсем затосковал.

     Эмили вздохнула, соглашаясь с сестрой. Действительно, после Королевских скачек Томас Уивер объявил, что больше не собирается оставлять семью и молодую жену ради сомнительной прибыли, и передал все полномочия Эшли. Тот мог выставляться с любым из ноблхосских коней в призовых заездах, а также натаскивать их по своему усмотрению: мистер Уивер отныне предоставлял лишь корм и свои конюшни.

     Эшли взялся за дело со всем рвением, днями пропадая на тренировках или путешествуя по местам проведения соревнований, и это было весьма удобно для того события, что задумали сестры Уивер: все-таки пикировок, а то и ссоры за столом из-за неприязни Эшли к мистеру Риду никто из них не желал.

     Томас Уивер встретил предложение дочерей с воодушевлением, пожелав видеть на обеде не только мисс Флетчер и мистера Рида, но и его юного помощника, а также поручив Эмили и Элизабет выяснить вкусовые предпочтения гостей, чтобы побаловать тех любимыми блюдами, приготовленными «лучшим поваром в Сомерсете».

     Эмили с готовностью пообещала выполнить просьбу отца, но лишь в отношении Джозефа и Ребекки. Право распытывать мистера Рида она предоставила сестре, и той, чтобы не ударить перед отцом в грязь лицом, нужно было призвать на помощь всю свою хитрость и терпение, потому как заставить барристера сказать то, что тот не хотел, было задачей почти невозможной.

     Неожиданная помощь подоспела от доктора Харви, пригласившего своего спасителя и «чудесную здравомыслящую Элизабет» на благодарственную трапезу. Поданные на стол блюда были, без всяких оговорок, восхитительны, а хозяева – приветливы, предупредительны и красноречивы, и Элизабет, не покривив душой, отметила, что это оказался один из самых приятных обедов в ее жизни, вот только ее знания о вкусовых пристрастиях Энтони за время него не обогатились ни на йоту. Тот с совершенно одинаковым удовольствием принимался что за суп, что за рыбу, что за птицу, не оставляя на тарелке ни крошки, однако вежливо отказываясь от добавки. По окончании трапезы он поблагодарил за приглашение и теплую компанию, не забыв попросить передать повару свою признательность, но и тогда не выделил ни одно из поданных блюд, и Элизабет пришлось-таки взяться за дело самой.

     – Доктор Харви, ко всему прочему, отличный охотник, – завела она разговор по дороге в Ноблхос, куда мистер Рид вызвался ее проводить. – Перепелок, что подавали к столу, он настрелял сам. Не правда ли, это придавало их вкусу определенную пикантность?

     – Перепела были нежнейшими, однако я склонен думать, что мастерство повара тут значило ничуть не меньше мастерства добытчика, – с непонятной ей ноткой уязвления отозвался он.

     – Вероятно, на эту мысль вас натолкнуло чудеснейшее рыбное парфе? – решив пока что не обращать на эту странность внимания, продолжила расспросы Элизабет. – В нем не попалось ни одной кости, а ведь сделано оно было из речной рыбы, которая славится их обилием.

     – И которую, разумеется, тоже поймал доктор Харви? – зачем-то уточнил мистер Рид, однако, когда Элизабет пожала плечами, отвел взгляд. – Фасоль для супа, надеюсь, выращивал не он? В таком случае хочу обратить ваше внимание, мисс Уивер, что суп был просто великолепен, хотя, насколько мне известно, совладать с фасолью на кухне не так-то просто.

     – Значит, вам больше всего понравился суп? – с улыбкой уточнила Элизабет, уже прикидывая, каким фасолевым блюдом можно было бы удивить столь придирчивого гостя. Однако Энтони тут же выбил почву у нее из-под ног.

     – Мне понравилось все, что выбрала для обеда миссис Харви, – заявил он. – Она сумела угодить и мужу, и гостям, а заодно показать лучшие качества своего повара. Так что доктору Харви очень повезло с хозяйкой.

     – Рада, что вы тоже так считаете! – в легком недоумении от этого выговора сказала Элизабет. – Большинство местных жителей не простило доктору Харви женитьбы на ирландке, как будто национальность способна определять душевные качества человека. По мне, так главное – чтобы брак был крепким и счастливым, а миссис Харви всегда казалась мне достойной спутницей для доктора. Вы же, обнаружив у нее и другие положительные черты, лишь утвердили меня в этом мнении, чем я несказанно довольна. Доктор Харви своим отношением к людям заслужил семейный уют, и теперь, побывав у него в гостях, я совершенно за него спокойна. С таким тылом он справится с любыми неприятностями!

     – Так вы сегодня устраивали миссис Харви смотрины? – усмехнулся Энтони, и Элизабет, желая скрыть истинную причину первых расспросов, согласилась с этой. Пусть так: в конце концов, ничего неприличного она не делала. Просто заботилась о хорошем человеке. Как мистер Рид заботился о своей невестке.

     Однако поручение отца по-прежнему оставалось невыполненным, и Элизабет решила подойти к нему с другой стороны.

     – Мистер Рид, а ведь вы наверняка часто обедали в лучших столичных ресторанах, – не беспокоясь о плавном возвращении к предыдущей теме, проговорила она. – Можете сравнить их кухню с домашней? Нам, бедным провинциалам, редко удается побывать в Лондоне и еще реже – заполучить столик в действительно достойном месте. Мы с Эмили лишь однажды ужинали в «Рулс» – после папиного прошлогоднего триумфа на Королевских скачках. Я была так взволнована его победой и так огорошена великолепием интерьеров и блеском посетителей, что почти не запомнила вкуса подаваемых блюд, о чем теперь весьма сожалею. Если бы вы сочли возможным рассказать мне о самых изысканных блюдах, которые пробовали, мы бы попросили нашего повара приготовить их и устроить настоящий праздник. Папа давно…

     Она осеклась, заметив краску на его скулах, и в полном недоумении замолчала. Что она такого сказала, чтобы смутить мистера Рида? Даже если он никогда не был в ресторане, вряд ли это могло стать весомым поводом для его замешательства. А никаких других объяснений ей даже не приходило в голову.

     – Я… вовсе не такой любитель ресторанов, каким, вероятно, вам кажусь, – пробормотал Энтони, тщетно стараясь овладеть собой. В «Рулс» он бывал дважды – и оба раза в компании Джулии Дервиш. В первый – она приглашала его на свой день рождения. Помимо него присутствовало человек десять; каждый платил сам за себя, и Энтони, тогда еще не закончивший учебу и экономивший каждый пенс, позволил себе лишь самую дешевую закуску. Стоило отдать должное друзьям Джулии – они не подняли его на смех, напротив, стали припоминать времена, когда сами только пробивались в люди и могли лишь с завистью всматриваться в освещенные окна «Рулс». Так что праздник прошел в весьма теплой обстановке, однако Энтони при всем своем желании не мог бы описать прелести представленного меню.

     Второй раз они с Джулией отмечали в ресторане получение звания барристера, и рассказать об этом случае невинной девушке, в которую он был без памяти влюблен, Энтони не согласился бы и под угрозой расстрела. И дался же Элизабет этот «Рулс»! Да чтобы он сгорел вместе со всеми своими эксклюзивными рецептами!

     – Мои клиенты для встреч с адвокатом предпочитают менее многолюдные места, а я за подготовкой к делам зачастую просто забываю об обеде, и лишь забота Китти обычно не позволяла мне лечь спать голодным. Однако по сравнению с ее стряпней любая домашняя кухня, поверьте, покажется райским угощением.

     Он улыбнулся, надеясь, что тем самым закончит обеденную тему, однако никак не ожидал разглядеть в глазах Элизабет мягкое сочувствие.

     – Простите меня, – неожиданно проговорила она. – Я привыкла считать барристеров весьма обеспеченными людьми и не подумала о том, какими трудами и лишениями досталась эта должность вам. Мне стыдно за мою бестактность…

     – Мисс Уивер! – перебил он ее, не желая, чтобы она унижалась. – Пожалуйста! Вы не имеете к этим трудностям никакого отношения, поэтому не корите себя за то, чего не могли знать! Ваша семья дала мне шанс, и только благодаря ему я стал тем, кем стал. Все остальное смело должно быть забыто, тем более теперь, и вы не можете с этим не согласиться, жаловаться мне не на что!

     Однако Элизабет почему-то покачала головой.

     – Вы удивительный человек, мистер Рид, – проговорила она. – Легко прощаете причиненное вам зло и так долго помните добро, стараясь дать за него куда больше, чем получили сами. Право, я думала, что такие герои встречаются лишь в женских романах.

     Он повел плечами, не видя в своих действиях ничего необыкновенного.

     – Я давно убедился, что жизнь обладает значительно большей фантазией, чем любой из писателей, – ответил он. – Что же касается моих обид, то, рискуя испортить столь идеальный образ в ваших глазах, я все же предпочту быть честным. Я вовсе не забываю их – лишь не упиваюсь местью и не трачу на нее все силы. Однако никогда не упускаю случая воздать по заслугам, и скорое слушание по делу Мортона станет лучшим тому доказательством.

     – Уильям Мортон – злодей, каких еще поискать! – воскликнула Элизабет. – И помочь отправить его на каторгу вовсе не расплата за обиду, а святое дело и долг каждого честного человека! Так что не пытайтесь очернить себя в моих глазах, мистер Рид! О вашем благородстве я останусь при своем мнении!

     – В таком случае мне остается лишь поблагодарить вас за него! – с улыбкой поклонился Энтони, запретив себе думать о том, чего на самом деле стоило его благородство. Нет, он обязан был рассказать Элизабет правду о своем происхождении! Если ее не смутила его полуголодная юность, быть может, она найдет в своем сердце понимание и для всего остального? Его восхитительный ангел! Такой, какого даже в книгах не бывает!

     Как же хотелось вместо этих холодных вежливых слов коснуться ее руки, прижать ее к груди в знак признательности за такое отношение и в выражение самой глубокой преданности. Склонить голову, покрыть благодарными поцелуями ее пальцы – неспешно, нежно, один за другим, чувствуя, как подрагивают они от его горячих губ, – после ее шалости на Квантокских холмах вдруг появилась надежда на то, что Элизабет он небезразличен. Энтони едва не сорвался, когда осознал это, увидев в ее глазах помимо азарта из-за погони еще и читающееся ликование вперемешку с самой искренней нежностью. Это было сродни яркой радуге на грозовом небе, обещавшей какое-то невероятное нежданное счастье.

     И только горечь его происхождения и неправедного детства висела дамокловым мечом, сковывая члены, вымораживая душу, пытая своей тяжестью. Можно ли их простить? Можно ли с ними смириться? Можно ли принять в свою чистую жизнь человека с подобной репутацией? Энтони прикладывал все усилия, чтобы доказать Элизабет свою нынешнюю безупречность. Да что там, он готов был рискнуть жизнью, лишь бы сохранить имя незапятнанным из одного уважения к вере ангела-хранителя. Но он ничего не мог поделать со своим прошлым, в котором не было ни единого повода что для гордости, что для прощения. И чем дольше Энтони скрывал его от Элизабет, тем все более тяжким оно чудилось и тем страшнее казалось открыть его, рискуя потерять все те нечестные мгновения счастья, что Лиз дарила ему в своем неведении. И они тоже после жгли раскаянием, будто вора, укравшего то, что принадлежало не ему. Энтони был знаком с этим чувством с самого младенчества. Но тогда у него были хоть какие-то оправдания. А сейчас – лишь слабость собственного характера.

     – Мисс Уивер…

     – Скажете вы мне наконец, какое у вас любимое блюдо? – со смехом потребовала она, напрочь убив всю его решимость. – Папа очень хочет побаловать гостей, и я рискую навлечь на себя его гнев, вернувшись без этих сведений. Я, конечно, могу предложить ему самому распытывать барристера, но мне было бы куда приятнее удовлетворить его просьбу, пусть даже таким бесцеремонным способом.

     Так вот к чему были все эти расспросы, вызвавшие у него целую россыпь неприятных чувств: от стыда до ревности. Да, ревновать к доктору Харви было смешно и глупо, но все внутри Энтони восставало против угрозы его слишком хрупкому блаженству и надежде на то, что казавшееся невозможным чудо однажды произойдет.

     – Мисс Уивер, честное слово, я буду рад вашему с мистером Уивером обществу куда больше, чем самому изысканному угощению! Пожалуйста, не нужно из-за меня лишних хлопот! Если позволите, я сам все объясню мистеру Уиверу, чтобы вам не пришлось оправдываться!

     Элизабет шутливо нахмурилась. Ей было бы гораздо проще, если бы он назвал мясо по-строгановски или черный пудинг, но сердиться на эту его деликатность она совсем не могла.

     – Объяснитесь так же, как с Везувием? – весело спросила она. – Чтобы окончательно испортить с папой отношения? Нет уж, я сама придумаю, что вы якобы любите, а вам потом за столом придется догадываться, какое блюдо приготовлено по вашему заказу и чем именно вам надлежит восхищаться больше всего!

     Энтони скрыл охватившие его эмоции.

     Лиз! Радость его! А он и не думал, что для ощущения совершенно чистого восторга нужна такая малость: озорство Элизабет и ее понимание. Она была восхитительна в этой своей естественности, вряд ли догадываясь, что тем самым все сильнее влюбляет Энтони в себя. И доказывает, что пришло время для самого главного безрассудства. Он всегда использовал даримые судьбой шансы, вцепляясь в них бульдожьей хваткой и не позволяя никаким обстоятельствам встать на его пути.

     Вот только все это было лишь дорогой к самому главному испытанию. Испытанию мечтой.

     – Отличная задачка для проверки моих адвокатских навыков, – заметил Энтони. – Обещаю в случае проигрыша повиниться в своем скудоумии и не ропща принять любое наказание.

     – Весьма опрометчиво, мистер Рид, учитывая, что мне достанет нахальства затребовать у вас ужин в «Рулс», – лукаво предупредила Элизабет. Знала ли она, что такое наказание будет для него лучшей наградой? Догадывалась уж точно. А Энтони оставалось лишь решить, чего он желает больше: угадать придуманное ей блюдо, чтобы доказать собственную прозорливость, или отказать себе в этом удовольствии, надеясь на куда более смелое и желанное.

     Однако пришедшая всего за пару часов до обеда у Уиверов телеграмма спутала все его планы, и за столом Энтони вместо предложенной задачи решал совершенно иную, уйдя в свои мысли и пытаясь найти приемлемый для всех вариант. И, разумеется, его рассеянность не могла ускользнуть от наблюдательной мисс Уивер.

     – Мистер Рид, мне кажется, вы по своей привычке слишком близко к сердцу приняли наш шутливый спор, – коснувшись его руки, вполголоса произнесла она, пока внимание остальных было занято эффектным выносом запеченной в яблоках индейки. – Если для вас так важно не ударить в грязь лицом, я подскажу, какое именно блюдо сделано для вас. Хотя вряд ли вы сами сможете его пропустить.

     Что на это было ответить? Только, нарушив все правила этикета, поднести руку Элизабет к губам и открыть правду.

     – Простите мне мое поведение, – вздохнул Энтони. – Но первое слушание по делу Мортона перенесли на двадцать девятое число, а я был уверен, что в моем распоряжении есть еще пара недель.

     – Это… очень плохо? – осторожно спросила Элизабет, не отнимая руки и даже чуть сжав его пальцы. – Вы не успеете подготовиться?

     – Не так плохо для меня, как для мисс Флетчер, – покачал головой Энтони. – Нам нужно будет уехать вместе с Джозефом, и ей придется остаться одной. Есть, конечно, Китти, но, боюсь, в данных обстоятельствах она не лучшая помощница. По вашему совету я связался с Благотворительным заведением гувернанток, чтобы те подобрали для Ребекки компаньонку. Они обещали прислать женщину, но лишь на будущей неделе. Я не мог предвидеть…

     – Конечно, не могли! – поддержала его Элизабет.

     – Ах, Энтони, ну что вы со мной как с ребенком? – вмешалась Ребекка, и только тут он понял, что все за столом внимательно прислушиваются к их с Элизабет разговору. Мысленно чертыхнулся от собственной оплошности: стоило Лиз завладеть его вниманием, и он перестал замечать что-либо еще. – Я вполне способна пережить эти несколько дней без вашей с Джозефом опеки. Вы же не попросите меня в связи с вашим отъездом покинуть Кловерхилл?

     Она улыбнулась, призывая и его не переживать из-за сложившихся обстоятельств, однако Энтони давно избавился от подобного легкомыслия.

     – Вы еще слабы, мисс Флетчер, а кроме того, почти никого в Кроукомбе не знаете, – возразил он. – Я, разумеется, попрошу доктора Харви заглядывать к вам каждый день…

     – Мы тоже будем заглядывать, – присоединилась к разговору Эмили. – И не дадим Бекки заскучать. Правда же, Лиззи? А можем даже…

     – А как вы посмотрите на то, чтобы ближайшую неделю погостить в Ноблхосе? – неожиданно спросила Элизабет у Ребекки, и Энтони ошеломленно воззрился на нее: такого предложения он никак не ожидал. Ему казалось, что мисс Уивер недолюбливает его невестку: во всяком случае, в ее присутствии она всегда была сдержана и чуточку холодна. Могла ли она переступить через собственную неприязнь ради спокойствия недальновидного соседа? Или Энтони совсем зазнался в желании увериться в ее интересе к своей персоне? – У нас есть замечательная свободная комната с окнами на восток: в ней можно встречать рассвет, а еще из нее видно луг, где пасутся наши жеребята.

     По тому, как загорелись глаза Ребекки, Энтони понял, что она ни за что не откажется от подобного предложения. По тому, с каким энтузиазмом ее принялась уговаривать Эмили, стало ясно, что Ребекке в Ноблхосе будет уготован самый теплый прием и беспокоиться за ее судьбу в ближайшие дни Энтони не стоит. По тому, с каким восторгом сам он смотрел в эти секунды на Элизабет и с каким теплом благодарил ее, кажется, все за столом догадались, сколь сильные чувства он к ней испытывал. И только сама Элизабет почему-то потупилась и даже немного покраснела, словно бы переживая необъяснимое для всех присутствующих смятение.

     – Надеюсь, вам с Джозефом удастся убедить всех в злодеяниях Уильяма Мортона, – дождавшись, когда за столом восстановится спокойствие, проговорила она. – И сорванная подготовка не помешает воздать ему по заслугам.

     – Энтони, чтобы сочинить душещипательную речь, вполне хватит пути до Лондона, – опередив старшего товарища, заявил Джозеф. – Хотя, уверен, это адвокаты Мортона подсуетились с переносом сроков: ему достанет власти для подобной подлости даже из-за решетки.

     – Но и мы с тобой не вчера родились, – улыбнулся Энтони. – Найдем управу и на его беззакония.

     – Да в тебе-то я не сомневаюсь, – поморщился Джозеф. – Знаешь же, что отец чудит. Не хочет, чтобы его имя стояло рядом с именем Мортона и чтобы корреспонденты надоедали ему вопросами о моем образе жизни. Если он запретит, я тебе в суде не помощник: не дорос еще до совершеннолетия.

     – У меня и в мыслях не было оказывать твоему отцу столь дурную услугу, – поспешил успокоить его Энтони. – Никто не услышит из моих уст его фамилии. Однако мне не обойтись без твоих навыков работы со свидетелями. Сам понимаешь, скольких людей нам с тобой нужно обойти, чтобы выяснить их настроение, и как мало у нас осталось на это времени.

     – Вы намерены выехать завтра с утра? – подал наконец голос и глава семьи Уиверов. Энтони кивнул, невольно напрягаясь: каких сюрпризов еще ждать от этого человека? Однако Томас Уивер лишь предложил не утомлять мисс Флетчер бессмысленными переездами в Кловерхилл и обратно, а остаться у них прямо сейчас. За ее вещами он обещал прислать человека, тем самым освободив Энтони и Джозефу вечер для сборов и подготовки. Отказываться Энтони не стал.

     За этими разговорами незаметно подошло время десерта, и миссис Уивер, очевидно ничего не знавшая об уговоре падчерицы с одним из гостей, прямо объявила, что их повар очень старался приготовить панфорте* по всем традициям итальянской кухни, и выразила надежду на то, что мистера Рида «порадует эта частичка его солнечной родины».

     Плотный сладкий пирог с разнообразными цукатами, орехами и специями был исключительно ароматным и вкусным. Но куда как больше удовольствия Энтони доставили хитрые взгляды Лиз, словно проверяющей, понравится ли ему ее выбор. В том, что именно она придумала угостить привередливого гостя национальной выпечкой, Энтони не сомневался и оттого просто блаженствовал в этом ее желании сделать ему приятное. Одна мысль о том, что Элизабет не забывает о его существовании сразу после расставания, что она думает о нем, да не просто как о случайном знакомом, а хотя бы как о добром друге, которому хочется оказать услугу, что она…

     Пресвятая Дева, что у него есть самый настоящий шанс на нежные чувства своего ангела!

     Она сводила с ума и в то же время дарила весь мир, без Элизабет казавшийся пустым и не нужным. И ужин в «Рулс», и путешествие в Италию, и крохотных смуглолицых озорников, о которых какой-то месяц назад Энтони даже не мечтал. Если только удача еще немного побудет на его стороне. Если Лиз примет, если протянет ему руку после всей правды…

     – Что вы скажете о нашем панфорте? Дуглас, конечно, приложил все усилия, чтобы он соответствовал найденному рецепту, и все за столом признали, что ему удалось сотворить вкуснейший десерт. Но похож ли он хоть сколько-нибудь на настоящее итальянское лакомство? Только не щадите мое тщеславие, мистер Рид: мне очень хочется узнать правду, – заговорила Элизабет, провожая его после обеда до ворот Ноблхоса. Джозеф и Ребекка, еще ни разу не бывавшие в местном саду, поддались на уговоры Эмили устроить для них небольшую экскурсию, и Энтони получил необходимую свободу, чтобы наконец объясниться с Элизабет. И, как ни странно, пирог был не самым плохим для этого предлогом.

     – Надеюсь, вы не сочтете меня нытиком, если я скажу, что, как и вы, попробовал сегодня панфорте в первый раз? – как можно спокойнее проговорил он и в ответ на ее удивленный взгляд продолжил: – Вы исполнили мою мальчишескую мечту, мисс Уивер, потому что на каждое Рождество я надеялся увидеть на столе этот чудный пирог, но мать воспитывала меня одна, и лучшее, на что мы могли рассчитывать в праздники, это кусок сыра к обычному хлебу да обрезки ветчины.

     – Вы были настолько бедны? – с жалостью, но без всякого отвращения воскликнула Элизабет, позволив ему выдохнуть и набраться сил на новые откровения. – Но ведь ваш отец…

     – Отец узнал о моем существовании незадолго до своей смерти, – пожал плечами Энтони. – Он покинул Италию до того, как стало известно о том, что у него будет ребенок. Он не собирался строить с матерью каких бы то ни было отношений, хоть и говорил потом мне, что полюбил ее с первого взгляда и потому не смог устоять. Но в Англии у него была семья, и долг вынудил его вернуться домой. Мама часто писала ему, особенно когда становилось совсем худо, но ответа не получала. Она хотела надеяться, что это миссис Рид перехватывает письма, и не желала думать, что отец давно забыл о ее существовании. И однажды ее вера была вознаграждена. Отец приехал. Он просил прощения, клялся, что ничего не знал, каялся в том, что оставил нас с матерью и ни разу не поинтересовался ее жизнью. Мама простила и приняла его, но ее счастье оказалось недолгим. Она сильно болела и уже умирала, когда появился отец. Его близость подарила ей еще несколько дней жизни и легкую смерть в его объятиях. Наверное, он действительно ее любил, потому что горевал очень сильно и меня принял без единого протеста, а ведь мог сделать вид, что знать не знает: у мамы и доказательств никаких не было...

     – Вы сами – лучшее доказательство принадлежности к фамилии Ридов, – очень мягко проговорила Элизабет и, разомкнув сжатые от заметных переживаний пальцы, ободряюще коснулась его руки. – Любой, кто знал вашего отца, отметит это разительное сходство между ним и вами. Я, к сожалению, не помню мистера Рида, но папа несколько раз упоминал об этом факте, и у меня нет оснований ему не верить.

     Энтони кивнул: он помнил отцовский портрет, когда-то висевший в гостиной. Если бы Энтони имел возможность встать сейчас рядом с ним, вряд ли помимо цвета волос можно было найти иное различие. Но Джордж избавился от этой картины – и Энтони не сомневался, что еще до того, как впал в нужду. Он ненавидел приемного отца и хотел уничтожить любое напоминание о нем.

     И почти преуспел.

     Энтони снова поднес пальцы Элизабет к губам. Ему надо было успокоиться и собраться с мыслями, чтобы закончить начатое. Зря он, конечно, нагрузил своего ангела этими слезливыми подробностями, но под внимающим взглядом Элизабет слова потекли сами, и лишь сбившееся дыхание позволило Энтони остановиться.

     – Вы не спрашиваете, кем была моя мать, – совсем тихо, глядя только на ее руку в своей руке, произнес он. – Оставляете мне в своем милосердии возможность уйти от ответа. Но вы имеете право знать правду – быть может, больше, чем кто-либо другой, и я…

     – Энтони! Энтони! – восторженный голос Ребекки прервал их уединение. Энтони, вздрогнув, заметил, как и Элизабет сжалась от неожиданности. Метнула, не удержавшись, на приближающуюся троицу рассерженный взгляд, но Ребекку, прижимавшую к груди забавного рыжевато-белого щенка, это не могло смутить. – Смотрите, кого мне Эмили подарила! Их любимица недавно ощенилась, и вот!.. Настоящее чудо! Он такой забавный! Такой милый! Такой мягкий! Ведь можно же?.. – тут щенок извернулся, лизнул ее в нос, и этого оказалось довольно, чтобы Ребекка залилась слезами счастья. – Можно мне его оставить? Я буду сама!.. Я всю жизнь мечтала!.. Он же живой! Он настоящий! Он…

     Элизабет вздохнула, пожала плечами, словно прося у Энтони прощения за весь этот балаган. А он лишь стиснул ее руку и очень серьезно посмотрел в глаза.

     – Мисс Уивер, пообещайте, что выслушаете меня после возвращения! Без этого мне не будет покоя!

     Она удивленно кивнула, и Энтони заставил себя разжать пальцы.

     *старинный итальянский пирог (прим. авт.)