Глава двадцать вторая: Возвращение

     У Энтони было мрачное предчувствие. Незаконченный разговор с Элизабет не давал ему покоя в течение всего времени отсутствия в Кроукомбе, сказавшись на общем настроении и сделав пилюлю первого поражения особенно горькой.

     Пусть даже проиграли они лишь битву, а вовсе не войну, будущее не давало особых поводов для оптимизма.

     Началось все с того, что свидетели, напуганные исчезновением Френсиса Картера, принялись массово отказываться от своих показаний. В строю остались лишь те, кто на фабриках Мортона понес слишком большие потери и кому некуда было отступать. Все красноречие Энтони разбивалось о безграничный ужас в глазах несчастных работяг, для которых смехотворная зарплата была единственным способом выжить и прокормить семью. Энтони понимал, что, поднявшись против хозяина, они рисковали в дальнейшем не найти новой работы и лишиться даже самого скудного дохода, поэтому сильно не давил, надеясь все же на выступление их предводителя.

     Однако мистер Картер в здании суда так и не появился. Этим в полной мере воспользовался адвокат Уильяма Мортона, разгромив и без того слабую обвинительную базу и растоптав оппонента без особых усилий. Впрочем, последнее было предсказуемо, и Энтони знал, чем закончится слушание, едва увидел на месте прокурора Седрика Гордона – человека, не выигравшего за свою карьеру ни одного дела и каким-то необъяснимым образом удерживающегося в этой должности. Было ясно, что с его назначением на этот процесс тоже подсуетилась команда обвиняемого, и, если бы не выступление Энтони, Уильям Мортон вышел бы из зала суда свободным человеком.

     К счастью – или к несчастью Мортона – барристер Рид среди коллег имел столь безупречную репутацию, что к его мнению не могли не прислушаться, а собранные им пусть и за столь короткий промежуток времени доказательства злодеяний обвиняемого вынудили судью отложить принятие решение до прояснения окончательной картины событий.

     Наверное, при сложившихся обстоятельствах Энтони мог бы записать и это слушание себе в актив, если бы не понимал, что больше ему предъявить суду нечего. Разве что отец Джозефа пересмотрит свои приоритеты и предъявит Мортону обвинение в нанесении его сыну увечий. Тогда, конечно, и все остальные показания приобретут совершенно иной вес. Пока же дело выглядело так, будто горстка проштрафившихся рабочих решила отомстить своему нанимателю и устроила против него заговор. Уильям же Мортон представал перед судом едва ли не ангелом, заботившимся о своих подопечных так, как мать не заботится о новорожденном. Слово же аристократа, вне всякого сомнения, склонило бы чашу весов в их пользу.

     Вторым козырем Энтони мог бы стать Френсис Картер, если бы его удалось разыскать, а это представлялось делом еще более тяжелым, чем первое, хотя бы потому, что отец Джозефа был жив, а вот в здравии мистера Картера Энтони весьма сомневался. И все же те три недели отсрочки до следующего слушания, что дал судья, он собирался посвятить самым плотным поискам и уговорам. Но сначала должен был закончить одно дело. И ради него Энтони спешил сейчас в Кроукомб, надеясь только, что неудача в суде не распространится и на куда более важные вещи. Однако чувство тревоги не покидало его всю дорогу, и даже Джозеф, поначалу в голос возмущавшийся продажностью английской системы правосудия, под конец присмирел и предложил старшему товарищу забыть этот процесс, где он выступал как частное лицо и вовсе не обязан был гробить себя из-за чужих проблем.

     – Чужие проблемы до тех пор чужие, пока не становятся твоими, – усмехнулся Энтони, а Джозеф закатил глаза.

     – Альтруист! – фыркнул он. – Когда уже устанешь о других заботиться и о себе подумаешь? Пока будешь Мортоном заниматься, этот Ходж окрутит мисс Уивер. Ты же не полагаешь, что он кидается на тебя из одного лишь скверного характера? Чует серьезного соперника, вот и играет на опережение. А ты и не шевелишься! Уже почти на месяц их вдвоем оставлял и еще собираешься. Дождешься, честное слово! Будешь потом локти кусать, а что проку?

     Энтони заставил себя улыбнуться, хотя на душе у него скребли кошки. То, что кузен Элизабет спит и видит ее своей женой, было ясно с первого взгляда на него, и половину глупостей при общении с Лиз Энтони делал из-за жгучей ревности и невозможности поспорить за любимую в честном поединке. У Ходжа были все преимущества. Он жил в одном доме с Элизабет; он знал ее всю жизнь и имел возможность досконально изучить все ее пристрастия и слабости, и она его знала и могла на него полагаться; он пользовался безграничным доверием близких ей людей, и их мнение при необходимости выбора должно было без колебаний склониться на его сторону и склонить туда же Лиз. Тогда как Энтони обладал лишь подмоченной стараниями конкурентов репутацией, благодарностью мистера Уивера и заброшенным поместьем в паре миль от Ноблхоса. Как при всем этом ему удалось добиться благосклонности Элизабет, он не понимал до сих пор. Разве что верно и самоотверженно любящее ее сердце вело его по правильному пути, и Энтони понимал, что сходить с него нельзя. И сейчас оно требовало объясниться с Элизабет, настаивая на том, что пришло время и что только искренность способна покорить душу ангела. Оружие, которым Ходж не мог похвастаться при всем своем желании.

     – Когда мне понадобятся твои советы, Джозеф, я обязательно обращусь к тебе за помощью, – сказал Энтони. – А пока позволь мне самому разбираться с собственной жизнью.

     – Раньше свиньи полетят, чем я дождусь от тебя сей милости! – буркнул уязвленный помощник, однако язык прикусил и до самого Кроукомба помалкивал, дав Энтони возможность сосредоточиться на предстоящих задачах.

     Ему надлежало отправиться в Глостер и оттуда начать поиски Френсиса Картера. А по дороге, пожалуй, стоило заехать в Бристоль и поинтересоваться у бывшего Ребеккиного окружения, известен ли им некий Никки. Интуиция подсказывала Энтони, что произнесенное невесткой в бреду имя не могло быть выдуманным и, несомненно, значило для нее очень много, если даже не к любимой няне она обращалась за поддержкой, а к нему. Ребекке о своих намерениях Энтони, разумеется, рассказывать не собирался: а ну как этот самый Никки давно почил с миром или женился, завел трех детишек и позабыл о ее существовании? Какой удар это нанесет с трудом вырвавшейся из лап смерти девушке? Нет уж, Энтони привык оперировать лишь проверенной информацией и не собирался отступать от своего правила.

     – В Ноблхос налево! – напомнил обиженным тоном Джозеф в месте развилки, заметив, что Энтони направился в противоположную сторону. До Тонтона из Лондона они добрались на поезде, а оттуда шли пешком, поскольку Энтони до смерти надоела духота замкнутых помещений и перед ответственным разговором он нуждался в глотке свежего воздуха Квантокских холмов. Эмили была права, когда утверждала, что это чудесное место для воспитания детей, и Энтони наконец и сам это прочувствовал. Сладковатые, наполненные яблоневым ароматом южные ветры разгоняли серую копоть больших городов и тоскливую сырость северной Британии и из головы, и из души, заполняя ее теплой радостью и верой во что-то хорошее. Именно это ощущение было сейчас Энтони жизненно необходимо, и, чтобы укрепиться в собственной уверенности, он предпочел удлинить путь, заглянув сначала в Кловерхилл. К тому же:

     – Целый день в пути, – заметил он. – Мне кажется не лучшей идеей явиться в гости в столь неподобающем виде. Это как минимум невежливо.

     – Можно подумать, свататься! – фыркнул Джозеф, однако продолжать не стал, с усердием демонстрируя несогласие со старшим товарищем и неприятие его нерешительности. Энтони сам устал от нее, но рядом с Элизабет любое проявление наглости казалось кощунством, как будто он мог оскорбить ею своего ангела и навсегда отвратить его от себя.

     – Надеюсь, я доживу до того момента, когда ты влюбишься по-настоящему, – с улыбкой проговорил Энтони. – И тогда припомню тебе абсолютно все твои остроты, которые ты не жалеешь для меня.

     – Не дождешься! – заявил Джозеф, однако, судя по тону, сменил гнев на милость. Энтони счел это хорошим знаком и, приведя себя в порядок, отправился в гости с твердым намерением прояснить сегодня свою судьбу.

     Однако замеченный им знакомый мужской силуэт на крыльце Ноблхоса вынудил разом распрощаться с радужными надеждами. Энтони в тот момент входил в ворота поместья и весь путь до его дверей вынужден был проделать под пристальным взглядом Эшли Ходжа, горя негодованием и переполняясь самыми дурными предчувствиями. И они его не обманули.

     – Синьор Виллани! – осклабился Ходж, и Энтони замер, мигом осознав, что худшее все-таки произошло. – Не буду притворяться, что рад вас видеть. По правде говоря, я даже имел глупость надеяться, что в вас наконец-то проснулась совесть и вы решили-таки оставить дядю и мисс Уивер в покое, но, очевидно, ваше происхождение не предполагает подобной деликатности?

     Фамилию его матери, кроме Энтони, не знал в Англии ни один человек, а потому стоило только восхититься упорством Ходжа, извлекшего эту информацию из глубин итальянских архивов. И попытаться в несколько мгновений определить, чем она могла грозить Энтони Риду.

     О том, как должна была воспринять его низвержение Лиз, думать было нельзя.

     – Напрасно вы, мистер Ходж, потратились на сомнительную сенсацию. У вас и так проблемы с финансами, а вы и скудные припасы не жалеете: разбазариваете их почем зря. Так ведь недолго и вовсе банкротом стать.

     Ходж вспыхнул, польстив самолюбию противника: наконец-то Энтони удалось его пробрать, да еще и тогда, когда тот был уверен в своей непобедимости.

     – Разве что с вашей помощью, Рид! – процедил Эшли. – Собираетесь меня обчистить? Так не стесняйтесь! Бумажник у меня в правом кармане, часы – в левом. Да вы, вероятно, наметанным глазом и сами уже рассмотрели?

     А вот это был удар под дых, от которого быстро не оправляются. Самая позорная страница биографии Энтони, которую он много лет пытался искупить, но, очевидно, так и не сумел.

     И если Элизабет и о ней уже узнала...

     Кровь отхлынула от лица.

     – Те десять фунтов стерлингов, Ходж, которые вы гордо именуете бумажником, я зарабатываю двумя фразами, – не желая оставаться в долгу, вызывающе лениво сообщил Энтони. Элизабет не могла их слышать, а значит, он наконец получил возможность поговорить с противником так, как тот заслуживал. – Так что не волнуйтесь: ваши карманы интересуют меня в последнюю очередь.

     Еще не закончив, Энтони понял, что сам дал Ходжу повод для нового оскорбления, и тот им воспользовался.

     – Разумеется, теперь ваша цель – приданое мисс Уивер: пятнадцать тысяч на дороге не валяются, – Ходж сошел на ступеньку ниже и в упор посмотрел на Энтони. – Играете по-крупному, Рид! Только вы поставили не на ту лошадку! Человека с вашими наклонностями Лизбет и близко к себе не подпустит!

     Он едко надавил на слово «наклонностями», однако Энтони волновало совсем другое. Он смирился со своим прошлым, поняв, что без него не было бы и его настоящего. Но вряд ли это можно было бы объяснить и Лиз. И надеяться, что она проникнется.

     Бастард и вор.

     Это даже в суде звучало бы как приговор, чего уж требовать от леди, которая должна видеть в будущем муже по меньшей мере равного? А как Ходж мог подать порочащие соперника сведения, Энтони не надо было объяснять. Добро, если после этого мистер Уивер просто намекнет, что не желает больше видеть несостоявшегося зятя на своей земле, а не прикажет слугам вытолкать его в шею.

     И все же Энтони собирался рискнуть.

     – Вы единственный, Ходж, кому могло прийти в голову сравнить мисс Уивер с лошадью, – с легкой насмешкой заметил он. – Но раз уж вы решили открыть передо мной свою истинную сущность, отвечу вам тем же: откровенность за откровенность, – Энтони сделал несколько шагов вперед, поднявшись на две ступеньки и оказавшись таким образом с соперником на одной высоте. – Я вовсе не дурачок, Ходж, кем, вероятно, вам кажусь, иначе вы трижды подумали бы, прежде чем становиться моим врагом. Мои преимущества перед вами и мои практически безграничные возможности заставить вас пожалеть не только о каждом произнесенном вами в мой адрес слове, но и о самой крохотной оскорбительной мысли очевидны всем, кроме вас, и единственное, что вас спасает от соразмерного ответа – это мое уважение к мистеру Уиверу и ваше родство с мисс Уивер. Мне не хотелось бы, чтобы они переживали из-за подобного вам ничтожества, но, поверьте, однажды мне может показаться, что им будет лучше без вас, и тогда, боюсь, никакое остроумие вас уже не спасет.

     Мистер Ходж скрипнул зубами, но промолчал, лишь издевательски поклонившись и предложив противнику зайти в поместье. Будь Энтони менее опытен, он мог бы подумать, что победил, но холодный предупреждающий взгляд Ходжа обещал самую скорую месть, и Энтони мысленно поклялся быть осторожнее.

     Однако это было не самым насущным делом, а потому он воспользовался вражеской уступкой и решительно распахнул дверь Ноблхоса. Не слишком расторопный лакей тут же поспешил ему навстречу, предлагая расположиться в холле и подождать хозяина, который «уже не первый день ждет возвращения мистера Рида», и Энтони ничего не оставалось, как только подчиниться.

     Эти несколько минут показались ему длиннее слушания. Он так и не заставил себя присесть, напряженно меряя комнату шагами и чувствуя, как нарастает паника. При всех случаях непонимания между ним и мистером Уивером лишиться его доверия было бы для Энтони серьезным ударом. Как минимум потому, что он до сих пор не выполнил взятое на себя обязательство и не предъявил ему человека, пытавшегося столь безжалостно его подставить. А еще потому, что Томас Уивер был отцом ангела, и Энтони преклонялся перед ним едва ли меньше, чем перед Лиз.

     В доме стояла совершенно изматывающая тишина, в то время как Эмили вместе с Ребеккой должны были сеять шум и хаос, как это происходило в последние дни в Кловерхилле. Это еще сильнее нервировало, натягивая воздух до болезненного звона и отбивая секунды кузнечным молотом, и Энтони помимо воли вздрогнул, когда услышал за спиной голос хозяина Ноблхоса:

     – Мистер Рид! Рад вас снова видеть!