Глава двадцать пятая: Никки

     – Папа! Лиззи! – Эмили влетела в гостиную, размахивая газетой и призывая всех немедленно присоединиться к ее восторгу. – Мисс Миллс! – она по-прежнему называла Черити девичьим именем. – Бекки! Смотрите! У них получилось! У мистера Рида получилось! Мортону дали срок!

     У Элизабет сжалось сердце. Как она ни старалась выказывать равнодушие к недавнему поклоннику, как ни убеждала себя в способности забыть его и жить, как до их знакомства, любое упоминание о нем причиняло ей боль. И эта боль была вызвана вовсе не раздражением из-за обычных хвалебных отзывов родных о мистере Риде, не знавших, что он клятвопреступник. Это была боль потери, и Элизабет не умела с ней совладать, слишком хорошо понимая, как могла бы быть счастлива, не встань у нее на пути Ребекка.

     Нет, Элизабет не злилась на нее, а только жалела, ведь мисс Флетчер оказалась такой же жертвой мистера Рида, как и она сама. Потому Элизабет и пригласила ее с собой в поездку, чтобы увезти от неверного возлюбленного и, быть может, открыть ей новые перспективы в жизни. О том, что такие перспективы должны были бы устранить незадачливую соперницу, Элизабет не думала: простить мистеру Риду подобное предательство и нарушение обещания она не сумела бы, даже влюбись Ребекка в другого человека. Разве смогла бы Элизабет довериться ему, зная, сколь легкомысленно он относится к столь серьезным вещам, как помолвка? Разве рискнула бы связать свою жизнь с человеком, которого не заботят чужие чувства и особенно чувства во всем от него зависящей женщины? Разве Элизабет позволила бы себе опуститься до того, чтобы закрыть глаза на жестокую игру мистера Рида, унизившего своим поступком сразу обеих неравнодушных к нему леди?

     Нет, ее будущее с таким мужчиной было попросту невозможно. Однако даже подобное низвержение бывшего героя не давало Элизабет закрывать глаза на его хорошие качества, а развенчивание мифа о безупречности Уильяма Мортона и воздаяние тому по заслугам было именно им.

     – Неужели? – отец поднялся с софы и протянул руку, прося у Эмили газету. Черити отложила вязание и выжидающе посмотрела на мужа. Ребекка, вряд ли представляющая себе, кто такой Уильям Мортон и сколь сенсационную победу одержал мистер Рид, прижала руки к груди, готовая в любой момент выразить возлюбленному свою поддержку.

     Элизабет уткнулась в открытую книгу, в которой она с самого завтрака не прочитала ни строчки, и вся обратилась в слух. Иногда отец читал занятные статьи в голос, и Элизабет ни секунды не сомневалась, что сейчас будет именно такой случай.

     – «Глубоко за полночь завершилось растянувшееся на два дня слушание по делу "глостерского короля" Уильяма Мортона, – озвучил начало статьи Томас Уивер. – Присяжные трижды отправлялись на совещание, пока наконец не сошлись, безусловно, в неожиданном для большинства неравнодушных англичан мнении: "Виновен!"»

     – Это мистер Рид постарался! – едва не подпрыгивая на месте, возвестила Эмили. – Это все его заслуга! Это он убедил судью и присяжных в злодеяниях Мортона! А все говорили, что Мортону ничего не грозит! Что с его деньгами и связями он выиграет даже у небесной канцелярии! Что весь этот процесс – сплошное надувательство! Что никто не посадит самого Уильяма Мортона! А мистер Рид смог! Он величайший барристер на свете!

     Томас Уивер улыбнулся, но Эмили дождалась, чтобы и остальные согласились с этим утверждением, и лишь потом уселась в свободное кресло, позволив отцу продолжить чтение.

     Видно было, что статья писалась впопыхах, за пару часов, лишь бы успеть опубликовать сенсацию в утреннем номере. В последующие дни в печатных изданиях наверняка появится больше информации об этом деле, но и тех скудных крох, что с видимым удовольствием прочел отец, хватило для того, чтобы понять, сколь грандиозную работу проделал мистер Рид и как ему обязаны все те, кто безвинно пострадал на фабриках Мортона.

     Элизабет слушала и поражалась. Мистер Рид не побрезговал общением с низшими слоями населения. Он не поскупился на доктора для главного свидетеля. Он не пожалел гордости, чтобы заставить отца Джозефа встать на свою сторону. Он, наконец, вложил всю душу в это дело, и пусть не ему, выступавшему как свидетелю, пришлось произнести речь прокурора, но написана та, вне всякого сомнения, была его рукой, и даже «Таймс», вынесшие заключительные слова в заголовок, это признали.

     – «И если человеческая жизнь стала разменной монетой, быть может, стоит свергнуть идола и обратить свой взор на истинного бога?» – торжественно повторил их Томас Уивер, и в гостиной на долгое время воцарилась какая-то благоговейная тишина.

     – Удивительный человек мистер Рид, – первой заговорила Черити. – С таким участием отнестись к судьбам чужих людей – простых рабочих, до которых даже государству нет никакого дела, хотя именно на их труде строится его слава и богатство, – это дорогого стоит. И мы можем гордиться, что водим близкое знакомство со столь порядочным и неравнодушным джентльменом.

     Элизабет резануло слово «порядочный», и она непроизвольно взглянула на Ребекку. Однако на лице той читалось лишь восхищение и абсолютное согласие со словами миссис Уивер. Элизабет покачала головой: она не в состоянии была понять, как можно простить даже любимому – особенно любимому! – подобное предательство. Он же посватался к другой, нарушив данное Ребекке слово! Или она не знала о его низком поступке? В их семье не распространялись об этом событии, что с учетом несостоявшегося согласия Элизабет было единственно верным решением, а мистер Рид, не получивший ответа, тоже мог не делиться собственной неудачей. А потому Ребекка, вероятно, была расстроена лишь чересчур затянувшейся помолвкой и известия о возлюбленном встречала с понятной радостью.

     – Хочется надеяться, что дело Мортона хоть немного собьет спесь с этих промышленников и заставит их пересмотреть отношение к собственным работникам, – угрюмо заметил Томас Уивер. – Эти несчастные нищие горожане вынуждены отдавать свое здоровье, а то и жизни на благо хозяина, не имея возможности хоть как-то улучшить собственное существование. Забастовки безжалостно подавляются. Зарплата лишь падает. Условия труда нормальному человеку не приснятся и в страшном сне. Я не назову себя идеальным землевладельцем, но мне и в голову не пришло бы заставлять детей арендаторов пахать от зари до зари, а их самих – отдавать мне девяносто восемь процентов урожая! Не говоря уже о том, чтобы применять физическую расправу за нерадивость или выкидывать с земли за косой взгляд!

     – Вы заботливый хозяин, Томас, и глубоко порядочный человек! – улыбнулась Черити с такой гордостью, что и отец просиял, и Элизабет, забыв о собственном разбитом сердце, испытала радостную надежду на то, что он наконец оценил молодую жену по достоинству и, быть может, даже начал испытывать к ней нежные чувства.

     Наибольшую пользу поездка на море принесла, как ни странно, чете Уиверов. Она позволила им быть вместе целыми днями, вместо того чтобы выкраивать по несколько часов, как это было в Ноблхосе. Они с удовольствием гуляли вдвоем по зеленым улочкам Торквея, отдыхали в соседних шезлонгах на песчаных пляжах, отправлялись верхом на поиски самых красивых местных пейзажей и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Кажется, для Томаса Уивера стало приятной неожиданностью открыть в Черити интересную собеседницу, а миссис Уивер, со своей стороны, обнаружила, что супругу отнюдь не чужд романтизм и свойственный юности задор. Спустя две недели пребывания в Торквее они настолько прониклись друг другом, что уже невозможно было представить их поодиночке и очень не хотелось возвращаться назад, к делам, к привычной скучной жизни и к старым знакомым, к которым теперь относился и мистер Рид.

     Элизабет, искренне радуясь за отца и Черити, предлагала им задержаться в Торквее до конца сезона, но Эмили, которой неожиданно пришло в голову, что она хочет устроить на свое пятнадцатилетие пикник, встала за возвращение стеной, утверждая, что просто обязана разделить свой праздник со всеми близкими ей людьми. Элизабет хотела бы надеяться, что мистер Рид к ним не относится, но понимала, что тем самым лишь пытается обмануть себя. Мистер Рид стал в глазах ее семьи настоящим героем, и Элизабет не собиралась развенчивать его славу. То, как он поступил с ней и Ребеккой, касалось лишь их троих и не должно было причинять неприятностей ее семье.

     Итак, ей предстояла самая скорая встреча с мистером Ридом, и Элизабет пообещала себе выдержать ее с честью. Никто не услышит от нее неласкового слова в его адрес: Элизабет будет спокойна и приветлива, как и со всеми остальными. Постарается, конечно, как можно реже вступать с ним в разговор, но если миновать этого все же не удастся, то она сумеет избежать острых углов и ни единой интонацией не испортит сестре праздник. Уж Эмили-то с ее любовью ко всему свету и самой теплой привязанностью к Элизабет меньше всех заслуживала подобной несправедливости. Ее мир пока что оставался выкрашен в розовые цвета, и Элизабет всей душой желала сестре подольше не знать настоящей жизни. С ее болью и разочарованиями.

     Поскольку беседа опять вернулась к восхищению заслугами Энтони Рида, Элизабет испросила позволения прогуляться. Озабоченная ее бледностью, Черити тут же предложила составить падчерице компанию, но Элизабет совсем не хотела отрывать ее от отца, а кроме того, чувствовала потребность остаться в одиночестве. Из-за небольших размеров коттеджа им с Эмили пришлось делить одну спальню на двоих, и Элизабет не имела возможности выплакаться, лишь судорожно давя подступающие по ночам слезы и обещая себе найти силы, чтобы навсегда освободиться от мистера Рида.

     Но каждое ее обещание так и оставалось невыполненным. Воспоминания об Энтони Риде преследовали ее повсюду. Вот небо затянули темные тучи – и услужливая память тут же нарисовала черный сюртук, жаркий костер и первое прикосновение губ Энтони к ее руке. Вот на дороге попался засохший кустарник – и перед мысленным взором уже возникла послушная Тайна, прозрачный ручеек, а в ушах зазвучали итальянские фразы, сказанные глубоким бархатным голосом. Следы подков на размокшей после дождя тропинке – и этот первый вызов, и отзывчивость мистера Рида, и их скачки на Квантокских просторах, и совершенно новое выражение его лица – открытое, восторженное, избавившееся от былой обреченности и влюбившее в себя Элизабет уже без всяких оговорок.

     Они были вместе меньше месяца, но оказалось, что этого достаточно, чтобы изменилась жизнь. И ни две, ни три недели разлуки не способны были вернуть ее в привычное русло. Не могли избавить от нежеланных воспоминаний и сжигающей боли, которая с каждым днем становилась все сильнее.

     Иногда Элизабет казалось, что она сходит с ума. Когда день за днем невольно искала в сплошь чужих лицах отдыхающих знакомые черты и голубые глаза. Джентльмены в черном вынуждали ее вздрагивать и подаваться им навстречу, а потом долго успокаивать забившееся в предчувствии сердце и вытравливать из него совершенно неуместное разочарование. Случайная итальянская речь рождала в душе нелепую надежду на то, что вопреки ее жестоким словам о навязчивости мистер Рид решил приехать к ним в гости и теперь расспрашивал отдыхающих, как найти указанный на листке бумаги адрес.

     Элизабет не думала, что будет так сложно. Из жизни, казалось, исчезла вся радость, оставив в ней что-то серое, хлюпающее, безысходное. Она ко всему потеряла интерес. Разве могла Элизабет представить, что путешествие всей семьей в «английскую Ривьеру» вместо ежесекундного восхищения все новыми открытиями вызовет у нее лишь раздражение и невыносимую тоску по Кроукомбу? Все казалось неправильным. Слишком холодная вода, пробирающая ознобом тело даже от простого соприкосновения. Слишком жаркое солнце, не позволяющее отправиться на хоть сколько-нибудь долгую прогулку. Слишком большое количество людей в любом месте города, не дающее возможности и минуту побыть наедине с собой. Элизабет понимала, что в другой раз подобные вещи казались бы ей лишь забавными мелочами, придающими особый колорит этому морскому курорту, но нынче у нее не было сил искать в неприятностях положительные стороны, а потому она просто старалась не замечать их и считала дни, оставшиеся до отъезда.

     Теперь их было только два. Уже завтра они начнут собирать вещи, папа купит билеты на поезд до Тонтона, Черити распорядится насчет провизии в дорогу, Эмили с Ребеккой прошалят до самого заката на пляже, а Элизабет, быть может, прочитает хоть одну книгу из местной библиотеки, ибо за две с лишним недели дальше пятьдесят первой страницы она так и не зашла. Строчки расплывались, мысли уносились, и Элизабет ловила себя на том, что не помнит ни героев, ни событий и вынуждена лишь неопределенно пожимать плечами, когда Ребекка спрашивала у нее совета в выборе истории.

     Она вышла за ограду коттеджа и направилась в противоположную сторону от своего обычного маршрута. Не к набережной, а от нее, к подножию холма, а потом – по едва заметной крутой тропинке – на новую возвышенность. Здесь не было жилья, лишь невысокие раскидистые деревья, ближе к вершине окаймлявшие дорожку и в вольном беспорядке растущие на склонах. Под одним из вязов, оперевшись спиной на ствол, и притулилась Элизабет. Ей хотелось просто отдышаться, однако совершенно изумительный вид на лазурного цвета бухту, доверчиво играющуюся солнечными бликами под защитой двух высоких темно-зеленых берегов, заворожил, заставив отложить печали. Кое-где под сенью вековых крон ютились очаровательные белые домики, и Элизабет с удивлением отметила, что впервые с начала пребывания в Торквее оказалась способна не только увидеть что-либо помимо своего несчастья, но и ощутить давно забытое вдохновение от созерцания подобной свежей и уютной красоты.

     Позволив себе расслабиться и не прятать чувства так глубоко, где никто не смог бы их разглядеть, Элизабет закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Чего бы она только ни отдала, чтобы разделить эти мгновения с Энтони! Чтобы именно он сидел сейчас на ее месте, а она пристроилась бы рядом, откинулась на него спиной, и он обнял бы ее обеими руками, прикасаясь губами к ее виску и придумывая какие-нибудь головокружительные нежности, сравнивая прелесть Элизабет с окружающей первозданной чистотой, а сам незаметно смыкал бы руки, прижимаясь щекой к ее щеке, срываясь в итальянский шепот и...

     Об этом нельзя, нельзя было думать! Он принадлежал другой, и Элизабет, вне всякого сомнения, предавала подругу, мечтая о ее женихе, но лучше так, наедине с собой, чем однажды не выдержать и наговорить мисс Флетчер лишнего.

     Как Ребекка могла оставаться столь спокойной и веселой вдали от любимого? Не было у этой девочки такой силы воли, иначе не сломалась бы она после первых потерь и не безмолвствовала целый год, доведя себя до полного изнеможения. Или тогда она страдала как раз по Энтони, а вовсе не из-за насильственной смерти мужа и последующего процесса? Любимый оставил ее на целый год – быть может, этого достало Ребекке, чтобы выплакать слезы и избрать другое поведение?

     Но тогда по какой причине их разлука стала возможна? Энтони подготавливался к отъезду в другую страну и старался скрыть факт своей связи с мисс Флетчер от окружающих, чтобы до поры не запятнать репутацию и иметь возможность достаточно заработать? Но ни Элизабет, ни ее отец ничего не слышали от него о желании покинуть Британию. Да и зачем бы он взялся за ремонт Кловерхилла, если вскорости собирался от него отказаться?

     Мог ли Энтони обручиться с мисс Флетчер еще до сватовства своего брата и считать, что помолвка вследствие брака разорвалась сама собой? Или просто отречься от бывшей возлюбленной, узнав, что та выходит замуж за другого, и позволить себе искать новую невесту? А Ребекка не желала в это верить и по-прежнему надеялась на его скорое предложение?

     А может... она вовсе придумала себе эту помолвку? Ребекка – девушка романтичная; влюбившись, она могла сочинить себе эту историю, приняв братскую заботу Энтони за истинную любовь. Почему же Элизабет на расспросила ее об этом, прежде чем делать выводы? И прежде, чем все разрушить?

     Слишком больно было. Слишком страшно. Она оправдывала себя заботой о Ребекке, которая, вполне вероятно, от любого потрясения могла вновь замкнуться в себе и даже заболеть. Она уговаривала себя уверенностью в том, что Ребекка все равно не откроет ей правду, если скрывала ее столько времени, – уж не такими близкими подругами они были. Она ссылалась на то, что могла причинить ей боль, случайно упомянув недавнее сватовство мистера Рида, но отлично понимала, что это лишь поводы уйти от разговора, а вовсе не причина. Элизабет смертельно боялась лицом к лицу столкнуться с крушением всех своих надежд. Сумела бы она достойно принять заверения Ребекки в ее с Энтони помолвке, Элизабет не знала. Пока сохранялась хоть малейшая возможность ошибки, она могла дышать. И жить пусть глупой, но единственно утешительной верой в то, что мистер Рид при встрече сам все объяснит.

     Но непрошеная обида все испортила. Она сдавила горло, не позволив произнести ни одной правильной фразы. Она пригрозила безудержными слезами при первой же попытке прояснить ситуацию. Она накрыла скорлупой, словно бы отделяющей от несовершенства мира и его обитателей, но слишком хрупкой, чтобы устоять против удара покрепче.

     И Энтони ее пробил, усомнившись в честности Элизабет. Держать слово она умела. А еще умела отвечать на выпад – с ходу, без всякой раскачки и предупреждения. Выбирая слабое место и не зная жалости.

     Кажется, воспоминания о том, как изменилось в тот момент его лицо, будут преследовать ее до конца дней, пытая угрызениями совести, которых не должно было быть. Ведь Элизабет не солгала ни в одном из своих слов, пусть после и не могла думать о них без содрогания. Почему же тогда?..

     Ох, эти вещи передуманы сотню раз, но опять в них закралось сомнение. Мог ли столь щепетильно относившийся к чистоте своего имени человек, как мистер Рид, совершить бесчестный поступок? Элизабет ни за что не поверила бы, заяви какая-нибудь девица о связи с ее отцом, потому что вся его жизнь была эталоном поведения джентльмена и Элизабет привыкла мерить любые поступки, принимая ее за основу. Почему же в случае с мистером Ридом она поверила едва знакомой Ребекке, а не человеку, спасшему ее отца? Ревность снова застлала глаза и выстудила все разумные мысли, оставив лишь желание защищаться. И Элизабет защитилась.

     Слезы потекли сами – без надрыва, без раздражения, без необходимости прятать их при первом же звуке. Элизабет даже не пыталась вытереть лицо: слишком долго она носила эту боль в себе и теперь пыталась хоть немного ее приглушить. Ничего она так страстно не желала, как известия, что мистер Рид свободен! Цеплялась за любой крючочек, пытаясь доказать себе, что сделала неправильный вывод, а потом вспоминала горе Ребекки и признание мистером Ридом своей вины, и надеяться снова становилось не на что. А как еще можно было понять его слова об искуплении прошлых ошибок? Происхождение невозможно искупить, а воровство его было вызвано такими обстоятельствами, что не нуждалось в оправданиях. Лишь первая помолвка висела дамокловым мечом, который, упав, уничтожил любое понимание.

     Нет, не было у нее надежды. Мистер Рид умел быть жестоким и безжалостным, как и предупреждал Эшли, но Элизабет не прислушалась к его словам. Считала, что кузен пытается опорочить неприятного ему человека, и все удивлялась, чем же мистер Рид мог так ему не угодить. А на днях поняла. Эшли видел в том соперника за сердце кузины и, как это ни печально, оказался прав. Не появись в ее жизни Энтони, возможно, Элизабет однажды и согласилась бы выйти за Эшли замуж. Такой брак был бы весьма выгоден обеим сторонам, позволив сохранить Ноблхос в семье и не оставив Эшли без крова. Элизабет, вероятно, сумела бы если не полюбить мужа всей душой, то принять его как истинного друга и быть довольной тихим семейным счастьем.

     Но всему этому не суждено было свершиться. Энтони Рид, быть может сам того не желая, показал Элизабет, какие чувства и ощущения должен вызывать по-настоящему близкий и нужный мужчина, и она отказала Эшли без единого сомнения.

     И сейчас была бесконечно рада тому, что на следующее же утро после этого разговора кузен уехал в Ноблхос, желая, по словам отца, подготовить его к их возвращению: выносить еще и его обиды или, напротив, подчеркнутое смирение было выше ее сил. Еще и в желании отложить новую встречу как можно дальше Элизабет предпочла бы задержаться в Торквее. Но два дня минули, как им и было положено, и утром двадцать пятого сентября семейство Уиверов вместе с Ребеккой отправилось на местную железнодорожную станцию.

     Торквей провожал их дождем, затянувшимся почти до самого Тонтона. Унылый серый пейзаж за окнами отнюдь не вдохновлял на разговоры, и Элизабет углубилась в книгу, наконец заставив себя улавливать ее смысл. Однако после пересадки в экипаж ее внимание все чаще стало привлекать необыкновенное возбуждение Ребекки, ехавшей вместе с ней и Эмили. Мисс Флетчер и так-то не отличалась особой сдержанностью, но сегодня ее поведение выходило за привычные рамки. Она то и дело стискивала юбку, хватала находившуюся рядом с ней Эмили за руку, привставала с сиденья, чтобы заглянуть в противоположное окно, вздрагивала, когда к ней обращались, пару раз роняла корзинку с провизией, и наконец Эмили не выдержала.

     – Что с тобой, Бекки? – прямо спросила она – качество, которым Элизабет была обделена и которому с недавних пор невозможно завидовала. – Может, ты письмо какое с утра получила? Или увидела нечто, нами пропущенное? Или волнуешься перед встречей? Ты на себя не похожа!

     Элизабет не подняла глаз от книги, чтобы не смутить своим интересом Ребекку, но ответа ее ждала с замершим сердцем. А ну как мисс Флетчер сейчас засыплет подругу признаниями о своей тоске по мистеру Риду и надежде на их скорую свадьбу «после возвращения»? Наверное, тогда Элизабет прямо здесь и отдаст богу душу. Зачем она ей, отвергнутая и растоптанная?

     – Прости, пожалуйста, – виновато проговорила Ребекка. – Сама не знаю, почему так разнервничалась. Словно должно что-то произойти, а я никак не понимаю что. Везде ищу подсказку, а сама только мешаю вам с мисс Уивер. Но чем ближе к дому, тем все сильнее это чувство.

     Ох, как Элизабет хотела спросить, не о свадьбе ли грезит новоявленная провидица, но задать подобный издевательский вопрос Ребекке, бледнеющей при одном слове «брак», было слишком жестоко, и Элизабет в очередной раз сдержалась.

     – Может, у тебя в роду были предсказательницы? – весело предположила Эмили. – Внешность у тебя очень даже подходящая. Если цветную шаль на плечи накинуть да магический шар в руки дать...

     – На цыганку похожа, да? – вздохнула Ребекка. – Мне такое часто говорили. Особенно... – тут она замялась, и Элизабет, не выдержав, перехватила неловкий взгляд мисс Флетчер. – Друг один, – совсем тихо прошептала та.

     Сердце стукнуло и снова окаменело. Элизабет сама не заметила, как книжка выпала из ее рук. Ребекка тут же бросилась ее поднимать. Элизабет также наклонилась, пытаясь опередить мисс Флетчер и не коснуться руками ее рук – почему-то казалось, что после такого она просто разрыдается.

     И только Эмили спокойно посмотрела в окно и как-то мечтательно уточнила:

     – Тот самый? Друг детства?

     Элизабет впилась в Ребекку таким взглядом, что та вспыхнула. Забормотала что-то неразборчивое, притулилась обратно на сиденье, забилась в уголок, давая понять, что ни за что не выдаст свой секрет. Однако Элизабет теперь было не остановить. Энтони Рид не мог быть другом юной Ребекки: он в это время постигал азы наук в Итоне, а после – в Оксфорде. Да и Эмили не стала бы упоминать именно его, лучше всех зная, как сестра относится к мистеру Риду. Так неужели же сердце Ребекки принадлежало совсем другому мужчине? И именно о нем она говорила сквозь слезы в спальне Ноблхоса? И именно его имя...

     – Вы ничего не рассказывали о нем, мисс Флетчер, – с трудом удерживая свой голос от дрожи и надеясь вызвать Ребекку на откровенность, произнесла Элизабет. Ребекка несмело повела плечами и почему-то посмотрела на Эмили, словно ища поддержку.

     – Я говорила тебе, что Лиззи не осудит! – ответила та, словно они сговорились продлить мучения Элизабет. – Ну что с того, что он простой фермер? Папа говорит, что это самая важная профессия на свете, что благодаря фермерам мы каждый день имеем пищу на столе, что от них зависит благосостояние страны. Это твоим родителям титул не давал покоя – и их, наверное, можно понять, – но в нашей семье...

     В этот момент карета дернулась и остановилась. Проклиная все на свете, желая только узнать продолжение этой истории, Элизабет выглянула в окно и с изумлением поняла, что они уже въехали в ворота Ноблхоса. И тут же вздрогнула от истошного крика Ребекки:

     – Ни!.. Никки! Никки!..