Глава двадцать шестая: Мистер Уивер и миссис Уивер

     Ребекка едва не выломала дверцу кареты, и кучеру пришлось проявить чудеса расторопности, чтобы сохранить казенное имущество в целости и сохранности. Эмили, попытавшаяся было остановить подругу, выпрыгнула вслед за ней и охнула с таким ликованием, что Элизабет забыла о собственной сдержанности и выглянула в окошко, не представляя, чего ждать.

     Первым взглядом она выхватила мистера Рида, но не успела даже сложить ни одной мысли, как чуть в стороне увидела Ребекку – в объятиях светловолосого здоровяка в простой грубой одежде.

     Сразу с десяток предположений забилось в ее голове, и Элизабет откинулась в глубь кареты, чтобы суметь обратить их в единое целое.

     Значит, «Ни» – это не «Энтони», а неведомый «Никки», который сейчас, не стесняясь ни чужого дома, ни чужих людей, одной рукой вдавливал себе в грудь мисс Флетчер, а другой гладил ее по волосам и что-то бормотал, словно бы утешая и защищая свое от всех свидетелей этой нежной сцены.

     Значит, и Ребекка страдала вовсе не по Энтони, а по этому злосчастному Никки, который пропадал невесть где и сколько, пока родители выдавали его невесту замуж за маньяка.

     Значит...

     Энтони не давал Ребекке слова и не сватался к ней и был чист перед Элизабет, а она... она...

     Очевидно заждавшись появления старшей сестры, в карету снова заглянула Эмили.

     – Лиззи, чего ты? – озабоченно спросила она. – Уснула, что ли?

     Элизабет качнула головой, а потом кивком указала на все еще не отпускающую друг друга парочку.

     – Рассказывай все, что знаешь! – приказала она. – Мне эти тайны уже такую оскомину набили, что в случае сопротивления я за себя не отвечаю!

     На лице Эмили промелькнуло удивление, доказывающее, что ей ничего не известно о глупости старшей сестры, однако томить она не стала.

     – Мне мало что известно, – так и не зайдя в карету, начала она. – Из Ребекки слова не вытянешь: мне половину самой пришлось додумывать. В общем, был у нее друг детства Николас Хантер – сын фермера, снимавшего у Ребеккиных родителей коттедж и возделывавшего их поля. Росли вместе, хоть он на четыре года и старше, и всегда он за нее горой стоял. Поначалу подтрунивал над юной подружкой, а как чуть повзрослели, так и до нежных чувств дошло. Ребеккина семья, конечно, была категорически против такого союза: они хоть и не шибко знатные, зато богатые, а отец Николаса большого состояния не нажил, а значит, и сын его в женихи не годился. Тогда Николас решил отправиться в Америку и попытать удачи там. Чем только не занимался: и железную дорогу строил, и на золотые прииски подавался, и даже участок земли приобрел – а все одно: богатства не нажил и возвращаться потому не торопился...

     – Погоди! – прервала ее Элизабет. – Об этом тебе Ребекка рассказать не могла! Да и сама ты вряд ли догадалась бы!

     – Так мне Джозеф!.. – весело выпалила Эмили и тут же замялась. Напряглась, опустила голову, словно что-то скрывая. – Написал, – наконец буркнула она и дальше затараторила: – Это мистер Рид Николаса нашел. Связался с ним, рассказал, какие Ребекка тут злоключения без любимого пережила. Ну и мистер Хантер на первом же корабле вернулся в Англию. Только вчера сошел на берег. И, видимо, не мог ждать ни минуты.

     Элизабет выдохнула и поверх головы сестры посмотрела на Энтони. У того был невероятно усталый вид – настолько, что ни пылкая благодарность Ребекки и обретенного ею возлюбленного, ни поздравления четы Уиверов с победой над Мортоном не сумели вызвать на его лице улыбку. Он отговаривался короткими фразами и то и дело поглядывал на ворота, будто ища подходящий случай, чтобы откланяться.

     На одно мгновение их с Элизабет взгляды пересеклись, но его хватило, чтобы она, словно зачарованная, выбралась из кареты и направилась к Энтони. От него не отступали другие люди, но Элизабет их словно не замечала. Пятнадцать шагов в абсолютной тишине, будто повинуясь настороженным голубым глазам, – Элизабет остановилась и привычно протянула руку.

     – Мистер Рид! Вы совершили настоящее чудо!

     Он низко поклонился, задев волосами ее пальцы, но не коснувшись их ни губами, ни своей рукой.

     – Пустяки, мисс Уивер, – сухо заметил он. – Рад, что мисс Флетчер наконец счастлива!

     С этими словами Энтони еще раз склонил голову – на этот раз в знак прощания – и вернулся к предыдущему разговору. Очевидно, большего Элизабет и не заслуживала.

     Реальность навалилась на нее неподъемным камнем, сразу напомнив о всей той несправедливой жестокости, с которой Элизабет отнеслась к мистеру Риду во время их предыдущей встречи, и наполнив глаза слезами раскаяния. Стараясь их скрыть, Элизабет отвернулась и пошла к дому. Чего уж теперь плакать? Сама виновата, сама придумала и интерес Энтони к Ребекке, и их помолвку, и его вероломство – и сама все испортила. Будь на месте Энтони Рида другой, наверное, и вовсе сделал бы вид, что они незнакомы. А Энтони хоть унижать не стал, и Элизабет должна быть ему за это благодарна.

     Плеч коснулись мужские руки, и Элизабет заставила себя справиться с эмоциями, чтобы не показать излишне заботливому кузену своих чувств. Напрасно она надеялась, что после отказа Эшли станет ее избегать: кажется, он, напротив, решил, что должен приложить все силы, чтобы завоевать кузину, расположив к себе, потому как, придерживая принесенную шаль, он обеспокоенно заглянул ей в лицо.

     – Ты чем-то расстроена?

     Так просто... Ах нет, у Элизабет все было хорошо! Просто ее сердце разлетелось на тысячи крохотных осколков, и только один человек был способен их склеить.

     И это не Эшли.

     – Я немного устала, – выдавила улыбку Элизабет и, закутавшись в предложенную шаль, решительно освободилась от его рук. – Отдохну – и все образуется. Спасибо за заботу!

     Ах, если бы еще хоть что-то могло образоваться! Элизабет любой гордостью поступилась бы, чтобы заслужить прощение. Почему же она сегодня начала совсем не с того, с чего было надо? Засмотрелась в глаза Энтони, залюбовалась его восхитительными поступками – и словно бы забыла, как виновата перед ним. Что он подумал, увидев протянутую руку? Что Элизабет захотела поиграть? Или ему теперь неприятно к ней прикасаться? Она ужасно его обидела, заподозрив в нечестности. Знала же, как много для него значит доброе имя, и ударила по больному. Какой мужчина способен простить подобное оскорбление? Нет, Элизабет не искала ответ в слове «любящий». Лишь самый благородный и великодушный, который поймет, как она заблуждалась, и найдет в себе силы извинить за это неразумную и несдержанную обидчицу.

     И Элизабет не сомневалась, что Энтони обладает этими качествами. Он был самым удивительным человеком на свете. И она должна сделать все, чтобы заслужить его прощение!

     О том, что будет дальше, Элизабет не загадывала. Она не хотела думать, что все разрушила и все потеряла, иначе ей могло не хватить сил на разговор с Энтони. А она должна была спокойно все объяснить и столь же спокойно извиниться. И не позволить себе разрыдаться у него на глазах, как она обычно это делала, иначе он решит, что она притворяется, и уже точно никогда не поверит.

     Одна ошибка! Глупая, жестокая, вероятно, причинившая боль – но неужели она не заслуживает прощения? И неужели пожелание Энтони Элизабет встретить другого мужчину было искренним?

     Это казалось самым страшным. Лишиться того смысла, которым в последний летний месяц наполнилась ее жизнь. Этих ежедневных теплых прогулок. Этой взаимной радости встречи. Этого трепета узнавания друг друга. Прикосновений Энтони. Его взглядов. Его срывов...

     Нет, остаться без него было совершенно невыносимо! Пока Элизабет думала, что он помолвлен с другой, пока запрещала себе вспоминать эти мелочи, пока была уверена, что они ничего не значат, то словно бы смирилась с судьбой и тихо угасала в своем несчастье. Но сейчас все было по-другому! И ни угрызения совести, терзающие сердце без всякой жалости, ни явное нежелание Энтони общаться с Элизабет не могли перекрыть безудержной радости оттого, что он был свободен!

     Господи, да если было бы можно, если бы девице пристало являться к мужчине в дом без приглашения, Элизабет прямо сейчас отправилась бы в Кловерхилл и испытала судьбу!

     Но этикетом девицам предписывалось лишь ждать милости судьбы и уповать на случайную встречу.

     Или попытаться уговорить отца пригласить молодого соседа на обед. Тем более что и повод был: возвращение Уиверов и победа Энтони над Уильямом Мортоном. Столько тем для обсуждения! Нет, папа не мог отказать!

     Элизабет с трудом дождалась окончания ужина и, надеясь избавиться от лишних свидетелей, скользнула за отцом в его кабинет. Высказала несколько отвлеченных мыслей на тему неожиданного появления мистера Хантера, а потом намекнула, что было бы неплохо узнать эту историю из первых рук. Улыбнулась – и ошеломленно услышала совсем не тот ответ, на который рассчитывала.

     – Не знаю, милая, чего в твоем сердце больше: любопытства или великодушия, – покачал головой Томас Уивер и, к еще большему изумлению Элизабет, нежно обнял ее. – А я вот отнюдь не уверен, что захочу расточать любезности человеку, посчитавшему ниже своего достоинства поцеловать руку моей дочери. Если мистеру Риду приятнее общаться с людьми, подобными мистеру Хантеру, нежели с нашей семьей, это его право. Но я отныне отрекаюсь от своих слов в его безусловную поддержку, и даже долг чести не вынудит меня оказывать ему знаки внимания без крайней на то необходимости.

     Элизабет беззвучно охнула: на такое препятствие она никак не рассчитывала. Отец, подобно ей, делал совершенно неверные выводы и собирался повторить ее глупость, лишив Энтони своего расположения. Ну хоть тут Элизабет могла исправить их с отцом ошибки.

     – Мистер Рид не виноват в сегодняшней неловкой ситуации, папа, – как можно мягче начала она. – Это я собственной бестактностью вынудила его поверить, что не желаю нашей дружбы. Мы некрасиво расстались, и мне следовало извиниться перед ним, прежде чем столь вольно себя вести, а я...

     – Разве это имеет какое-то значение, Лиззи? – прервал ее отец, продолжая удивлять каждым своим словом. Он предложил Элизабет присесть, а сам в задумчивости прошелся по кабинету. – Хочу донести до тебя то, что любой джентльмен должен впитать с молоком матери: мы несем за вас ответственность. Бог дал нам право называться мужчинами не просто так. Он наделил нас обязанностями, и первая такая обязанность – оберегать, понимать и баловать дарованных нам женщин, будь то мать, жена или дочь. Самая главная наша задача – избавить столь нежных и беззащитных существ, как вы, от любых горестей. Положить себя ради вашего блага. Если надо поступиться своей гордостью – невелика потеря за счастье, искрящееся в глазах доверенной тебе женщины. Если приходится закрывать глаза на какие-то шалости – так то и вовсе удовольствие для мужчины, способного обуздать свои амбиции и стать выше собственных обид. Я не позволял твоей маме плакать, Лиззи, потому что каждая ее слезинка прожигала мне душу насквозь, вынуждая чувствовать себя ни на что не способным. Я потакал вам с Эмили, балуя, как только мог, и, надеюсь, ни одна из вас не найдет повода обвинить меня в своих неприятностях. Я очень хочу дать счастье Черити и верю, что она понимает меня не хуже Фэй.

     Ни одна моя женщина, Лиззи, за всю свою жизнь не плакала столько, сколько ты за последний месяц. Я не знаю, что за страшный грех ты совершила, за который теперь расплачиваешься, но не сомневаюсь в одном: мужчина, вынуждающий свою женщину страдать, не заслуживает ее и не имеет права быть рядом!

     Элизабет онемела. Нет, она не оспаривала ни одно из отцовских убеждений о благополучии дарованных ему женщин: даже Черити после свадьбы расцвела так, словно ей снова было восемнадцать, что говорило как раз об испытываемом ею рядом с мужем блаженстве, – но и подумать не могла, что из своего стремления оберегать и баловать отец сделает подобный вывод – и лишит Элизабет счастья?..

     – Но я ведь пока ваша женщина, папа, а вовсе не мистера Рида, – попыталась было она оспорить его решение, но Томас Уивер был непреклонен.

     – Когда он счел нужным посвататься к тебе, то тем самым дал понять, что хочет взять на себя ответственность за твое спокойствие, – возразил он. – Я поверил ему и согласился расстаться с одним из самых главных своих сокровищ, надеясь, что мистер Рид оправдает столь серьезные ожидания. Однако он разочаровал меня даже до того, как ты согласилась стать его женой. Что ж, тем лучше: по крайней мере, не нужно будет оправдываться перед соседями.

     Он снова обнял Элизабет, давая понять, что дальнейшие препирательства бессмысленны. Впрочем, это не остановило бы Элизабет – как не остановило, когда она жаждала узнать об отцовских проблемах, – если бы на самом деле играло сейчас первостепенную роль. Но Элизабет даже не знала, согласится ли мистер Рид ее выслушать, а потому посчитала возможным отложить разговор с отцом до лучших времен. Рассориться еще с одним любимым мужчиной было бы сейчас совсем невыносимо.

     Из кабинета она выходила в расстроенных чувствах, не найдя в отце союзника и понимая, что рассчитывать отныне может только на саму себя. Однако озабоченный взгляд ждавшей ее у парадной лестницы миссис Уивер подарил новую – неопределенную, но очень своевременную – надежду.

     – Вы уделите мне несколько минут, Элизабет? – мягко, но очень уверенно спросила та, и Элизабет кивнула, предлагая подняться к ней в спальню и поговорить там. – Да, пожалуй, так будет лучше, – согласилась Черити и последовала за падчерицей в ее комнату. Там прикрыла дверь и почему-то виновато посмотрела на Элизабет. – Не надо было мне говорить Томасу о вашей размолвке с мистером Ридом, – вздохнула она. – Я оттягивала, сколько могла, но Томас так переживал из-за ваших мучений, что я не сумела смолчать.

     Элизабет повела плечами: что сделано, того не воротишь. Да и отец хоть иногда и проявлял чудеса слепоты, все же и без Черити рано или поздно догадался бы о причине страданий дочери.

     – Я сама виновата, – негромко проговорила Элизабет. – Надо было лучше владеть собой, а не думать, что мне тяжелее всех на свете. Вы скрывали свои чувства от отца десять лет, а я и трех недель не смогла продержаться.

     – У меня не было ни единого шанса на взаимность, – заметила Черити. – В отличие от вас, Элизабет, и я очень хочу помочь вам с мистером Ридом наконец понять друг друга.

     На такое участие и отвечать требовалось искренне, и Элизабет решила, что не будет ничего дурного в том, чтобы рассказать Черити о причине их с Энтони раздора.

     – Он же наверняка подумал, что я отвернулась от него из-за происхождения, – с горечью закончила она свою историю. – А я не дала ему возможности объясниться. Могу ли я теперь надеяться...

     – Можете и должны! – убежденно ответила Черити. – Я, наверное, сейчас удивлю вас, но во всех этих событиях вашей вины куда как меньше, чем вам кажется. Конечно, вы совершили ошибку, не выслушав мистера Рида, но вы пытались защититься, и это в определенной степени оправдывает вас. Мистер же Рид, если для него действительно было важно ваше понимание, должен был умерить свой пыл и задать вам прямой вопрос. Это нам, женщинам, этикетом приписано юлить, кокетничать и ограничиваться полунамеками. А у мужчины есть право на открытый разговор. И если мистер Рид им не воспользовался, то это уже точно не ваша ответственность!

     Элизабет вздохнула и подошла к окну. Черити и отец говорили очень правильные, подтверждающие друг друга вещи. Но они не учитывали того, что Элизабет хотела вовсе не переложить свою вину на кого-то другого, а загладить ее. Ни папа, ни Черити не знали мистера Рида так, как успела узнать она, и это понимание снимало в ее глазах его ответственность за неудавшийся разговор. Да, наверное, он мог перехватить у Элизабет поводья и заставить ее выслушать себя. Но это был бы вовсе не тот человек, которого она полюбила. Слишком хорошо Элизабет помнила, как он смущался, когда разводил для нее костер. С какой страстью утешал ее, когда они с отцом пытались навязать ему Везувия. Какой нежностью сопровождались любые его слова к Элизабет, особенно навсегда отпечатавшееся в памяти «angelo mio». Элизабет заставила себя поверить, что они предназначались Ребекке, но теперь по всему выходило, что Энтони назвал так ее.

     «Мой ангел».

     И относился к ней как к ангелу, вознеся на какой-то немыслимый пьедестал и словно бы не смея прикоснуться. А Элизабет так жестоко его разочаровала. Хватит ли у него великодушия снова ей поверить?

     – Как вы думаете, мистер Рид любит меня? – задала Элизабет вопрос, не имевший никакого отношения к предыдущей теме, но значивший куда как больше любых утешений. – Это его странное сватовство и последующее молчание...

     Черити с улыбкой обняла ее за плечи.

     – Если бы вы видели, каким взглядом он прожигал сегодня мистера Ходжа, принесшего вам шаль, вы бы ни секунды в этом не сомневались, – сказала она. – Уверена, что мистер Рид никак не меньше сотни раз пожалел о том, что не схватил вас за руку и не сделал предложение прямо посреди ноблхосского двора.

     Элизабет почувствовала, как душу заполняет возвращающаяся надежда. Однако в ответ лишь грустно вздохнула.

     – Я повела себя неразумно в тот момент, но и подумать не могла, чем моя оплошность обернется, – призналась она. – А теперь папа считает, что мистер Рид оскорбил меня своим пренебрежением, и собирается отказать ему в собственной благосклонности.

     Черити рассмеялась.

     – Узнаю мистера Уивера, – весело сказала она. – Он привык соответствовать каким-то заоблачным требованиям и ждет того же от других. Ну да с этим мы что-нибудь придумаем.

     Элизабет кивнула: не доверять Черити у нее не было оснований. Однако когда еще это произойдет?

     – А я так надеялась, что папа пригласит мистера Рида на обед, – посетовала она. Черити понимающе улыбнулась.

     – Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе! – заявила она. – Завтра же поутру мы с вами отправимся гулять на Квантокские холмы и там найдем повод постучаться в двери Кловерхилла.

     Элизабет радостно охнула и от всей души поцеловала милого участливого друга.